Странный век Фредерика Декарта

Глава 8. Загадка Клеми

…Когда я согласился написать эти вос­поминания, профессор, я пообещал вам, что буду откровенен и правдив. До сих пор я ничего от вас не утаил. Но теперь я собира­юсь ступить на скользкое поле домыслов и не знаю, стоит ли это делать. Любящие сын, муж, отец и дедушка в моем лице растерянно молчат. Однако логика исследования, в кото­рое я втянулся, заставляет меня поделиться некоторыми умозаключениями. Это касается отношений Фредерика и моей матери. Я пы­таюсь сложить два и два, и у меня получается, что после его возвращения во Францию они нечасто, но встречались.

Тут, конечно, не может быть прямых дока­зательств. И все же после того, как Фредерик расстался с Марцелой фон Гарденберг, и до конца его жизни ни одной женщины рядом с ним не было. Во всяком случае, самые до­тошные биографы об этом ничего не знают. Даже его второе десятилетие в Коллеж де Франс, изученное вдоль и поперек, не проли­вает света на его личную жизнь. Замалчивать историкам там нечего. Как прежние морально не вполне одобряемые факты его биографии легко просачивались наружу, так и здесь, я думаю, исследователи без труда отыскали бы и вытащили на свет любую тайну, если бы он относился к ней так же, как и к другим сво­им тайнам. В старости профессор Декарт был вполне откровенен с немногими избранными людьми, в том числе со мной. Но на эту тему он не произнес ни слова. Напрашивается вы­вод: либо в те годы он действительно был по каким-то причинам совершенно одинок, либо другие причины заставляли его тщательно скрывать свою возлюбленную.

Вопрос – почему именно эту любовь (если она у него была) он так искусно прятал и ни словом, ни поступком (может быть, только – отчасти – самым последним!) не выдал себя в течение двадцати пяти лет? Моя мать идеаль­но подходит на роль его поздней любви и тай­ной музы, честь которой он оберегал во много раз ревностнее, чем свою собственную.

Ее рассказ о ночи, которую они провели накануне его высылки из Франции, содер­жит странный намек. Мать сказала: «Теперь ты почти все знаешь». Я думаю, если бы их отношения тогда оборвались и больше меж­ду ними никогда ничего не было, она бы не добавила этой фразы и рассказала о произо­шедшем совсем другими словами – с много­мудрой усмешкой и ноткой самодовольства, так, как восьмидесятилетняя женщина могла бы вспомнить мальчика, с которым впервые поцеловалась в ту пору, когда они были деть­ми. Но пока моя мать говорила, у нее розове­ли щеки и перехватывало дыхание. Даже че­рез двадцать лет после его смерти все это для Клеманс Декарт еще горело, трепетало, мучи­ло, будоражило память, заставляло снова и испытывать огромную радость, и переживать горе утраты. Так говорят о чувстве, которое прошло через всю жизнь.

Возможности встретиться наедине им при желании найти было нетрудно. Моя мать была из Нанта, там жили ее родители. Нант находится не так далеко от Ла-Рошели. По­рой она оставляла нас на попечение няни и уезжала на несколько дней навестить ста­риков Андрие. Отец никогда с ней туда не ездил. Изредка, примерно раз в полгода, она брала меня и Бертрана, но для нас и это было слишком часто. Мы не любили бабуш­ку и дедушку Андрие. Они жили в рабочем предместье, в половине дома, выстроенно­го на двух хозяев, там было тесно даже для них двоих, и когда мы приезжали, дед шел спать на чердак, мать ложилась вместе с ба­бушкой, а нам с братом стелили на полу в крошечной гостиной. Вся их жизнь была полна глупой суеты. От бабушки Андрие я ни разу не слышал ничего, кроме пересказа местных сплетен, а дедушка держал в сарае козу, вонючее и злое животное, и во всякий наш приезд пытался напоить нас этим мо­локом (мы с Бертраном, два маленьких пар­шивца, изощрялись в остроумии за столом, перечисляя разные гадости, которые мы бы выпили охотнее). Кроме того, бабушка и де­душка стеснялись нас перед кюре и соседями, им до сих пор было неловко, что их дочь не только вышла замуж за реформата, но и сама перешла в реформатскую веру, и теперь у них внуки – еретики. Мама еле выдерживала эти визиты и, когда наставало время уезжать, не скрывала облегчения. «Я тоже стала бы та­кой, если бы не Фредерик», – однажды сказа­ла она. Помню, Бертран, которому было уже пятнадцать, ревниво удивился: «А почему не отец?», имея в виду, что с замужеством она перепрыгнула сразу несколько ступенек на социальной лестнице. И мать единственный раз в жизни при нас проявила нелояльность. «Потому, – отчеканила она, – что он женился на моей хорошенькой мордашке, больше его ничего не интересовало. И пока его не ткнули носом, человека он во мне не замечал».

Мой отец, легко догадаться, не выносил Андрие-старших, а они сторонились его. В свое время они, конечно, даже мечтать не могли о том, что их дочь-бесприданница выйдет за дипломированного инженера, хотя бы даже и протестанта, и были с ним любезны, но сразу после свадьбы все общие темы для разговора между ними закончились. Контак­ты отца с его тестем и тещей ограничивались приветами через жену и денежными посылка­ми. Клеми легко могла ненадолго исчезнуть из города под любым предлогом, связанным с родителями, никто не стал бы ее там искать. И разве не странно, что они были ей совсем чужими, но она ездила (или якобы ездила) к ним каждый месяц, а то и чаще? Отец ни разу не задал ей ни одного вопроса. Не знаю, насколько пылкие чувства свели их вместе, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать три, но на моей памяти он относился к жене с обычной для людей с большим супружеским стажем смесью доверия и безразличия.

Потом Фредерик окончательно вернулся в Ла-Рошель и стал вести странный полусту­денческий, полумонашеский образ жизни. Это мало кого удивляло. При всем обаянии его личности и ума, при его внешней простоте и приветливости в нем было что-то такое, что за­ставляло остановиться у невидимой черты, не давало никому подойти слишком близко. Та­ких людей, как дядя Фред, я больше никогда встречал и не могу сравнить и проверить свое впечатление. Но думаю, его знакомым было интуитивно понятно, что большую часть сво­его времени он обитает на таких аскетических и неуютных высотах умственной жизни, за­браться на которые и встать рядом желающих не находилось. Изредка местные вдовы и де­вицы средних лет пытались делать ему авансы, но он или не замечал, или отшучивался, или смущался и заминал разговор. Кому и чему он так упрямо хранил верность – об этом даже сплетничать было неинтересно. Его незави­симость, доведенная до логического предела, воспринималась как должное.