Странный век Фредерика Декарта

Глава 9. Испытание мудрости

В январе 1893 года Фредерику исполни­лось шестьдесят. В мае того же года в Ла-Ро­шель пришло письмо от Марцелы, в заму­жестве Мюррей. Она написала ему впервые за эти годы и во всем призналась. Вот что ее вынудило.

Ее скоропалительный брак оказался удач­ным. Джордж Мюррей женился на Марцеле, прекрасно зная об ее положении, более того, с большим трудом сломил ее упрямство и убедил принять помощь. Фредди родился че­рез шесть месяцев после свадьбы, но был за небольшую взятку объявлен недоношенным и записан как законный сын. Муж Марцелы оказался достаточно великодушным чело­веком, чтобы не держать зла на маленького ребенка. Но ревность опять зашевелилась, когда Фредди начал взрослеть. Мюррей все эти годы старательно отгонял воспоминания о давнем сопернике, который обманул и бро­сил Марцелу (так он думал вопреки фактам, вопреки ее собственным словам). А тут в чер­тах сына проявилось несомненное сходство с «ним», да и в характере Фредди ему стало мерещиться все больше чужого, неприятно­го, не свойственного маленькому британцу. С другой стороны, даже такой наследник был все-таки лучше, чем никакого. Со временем Мюррей почти убедил себя, что должен быть признателен профессору Декарту – ведь если бы тот оказался порядочным человеком, обо­жаемая, боготворимая Марцела никогда бы ему не досталась. Но как-то раз Мюррей не сдержался и после глупой детской выходки сына (тот верхом на стуле с гиканьем ворвал­ся в комнату матери, которую уложил в по­стель приступ мигрени) бросил ему в ярости: «Ты весь в своего отца и точно так же, как он, думаешь только о себе!»

Потом он многое бы отдал, чтобы вернуть эти слова назад. Поздно! Когда у Фредди про­шел первый шок, он потребовал объяснений. Задачка не из легких – в викторианскую эпо­ху рассказать двенадцатилетнему мальчику о том, что леди, его мать, до того как выйти замуж за джентльмена, имя которого она те­перь носит, была каким-то странным и скан­дальным образом связана с другим мужчи­ной, в результате чего у нее родился ребенок. В романах, которые Фредди тайком брал из «взрослых» шкафов в библиотеке, это назы­валось «она пала». Его мать, стало быть, пала, она падшая женщина. А «он» – тот, от кого у Фредди половина крови, – откуда он вообще взялся? Кто он такой? Почему это все должно было случиться именно с ним?!

* * *

Три года назад мой кузен Фредерик Мюр­рей гостил у нас в Ла-Рошели со своим млад­шим внуком – захотел показать ему, где про­исходили события, описанные в романе «Три мушкетера». Я ни за что бы не подумал, что шотландские школьники тоже читают Дю­ма-отца! Десятилетний Энди Мюррей тут же подружился с моим внуком Жаном, всего на год старше, и, разумеется, эти дети не остави­ли в покое двух стариков – вместо того, чтобы спокойно пить вино на террасе, мы с Фредди бегали за ними по ступенькам башни Святого Николая и следили, как бы они не свалились вниз и не разбили свои отчаянные головы. Только в последний вечер, когда два мушке­тера слишком устали и согласились, чтобы бабушка Мари-Луиза сводила их в кино, мы с кузеном устроились в тихом уголке под гли­циниями и распечатали бутылку поммара[1]. Мы мирно делились впечатлениями от Сое­диненных Штатов – не так давно оба побыва­ли там впервые, он летал в Новый Орлеан на конгресс архитекторов, а я прожил неделю у друзей рядом с Чикаго перед тем, как ехать в Канаду к моей старшей дочери. И тут Фред­ди неожиданно спросил: «Ты ведь собираешь все, что связано с моим отцом?»

«Нет, откуда ты взял, – удивился я. – Вре­мя от времени хочу записать то, что пом­ню, – ведь годы уходят, и скоро никого, кто знал его при жизни, не останется. Но работа, дом, внуки…» – «Кошка, собака, утренняя га­зета, мигрень и ломота в костях, – подхватил Фредди. – Знаешь, я тоже долго этим отгова­ривался, а потом сел за стол и на одном ды­хании написал, как мы с ним познакомились. Пока только это. Хотел еще записать по памя­ти некоторые наши разговоры, но дальше не идет ни в какую. Других дел полным-полно. Может, я пришлю тебе эти записи? Вдруг ка­кой-нибудь ученый приедет к тебе в поисках материалов для биографии знаменитого Фре­дерика Декарта? Ко мне не приедут, обо мне почти никто не знает. Логично начать с того, кто носит фамилию Декарт. А это прежде все­го ты. Твой сын и внуки пока в расчет не при­нимаются».

Я удивился, что разговор у нас вообще за­шел об этом и Фредди произнес «мой отец» без заминки. Мы дружили семьями, он с же­ной не раз бывал в Ла-Рошели, мы с Мари-Лу­изой, а потом мои взрослые дети ездили к ним в Эдинбург. Фредди представлял меня знако­мым как своего двоюродного брата, но когда его понимали по-своему и спрашивали: «Так ваша мать была француженкой?», он ни со­глашался, ни опровергал. Он сдержал слово, и уже через неделю после его возвращения в Эдинбург я получил пакет с печатью почетно­го члена Королевского общества архитекто­ров. Там была беглая карандашная зарисовка на листочке, вырванном из блокнота, – Энди и Жанно вдвоем сидят на каменной стене ла-рошельского форта, – и несколько испи­санных листов бумаги. Фредди был прав, его записи пригодились, и теперь я предоставлю слово ему. Он пишет по-английски, но для вас ведь это не препятствие?

* * *

«Тот день, когда отец накричал на меня и случайно выдал то, что я ни при каких обсто­ятельствах не должен был узнать, стал одним из самых страшных дней в моей жизни. Как будто что-то взорвалось, и внутри меня воз­никла огромная яма с оползающими краями. Но скажу честно – в глубине души я знал. Это смутное и тайное я почувствовал давно, млад­шим школьником, когда по заданию учителя рисования зарисовывал в альбом спящую со­баку. Я сломал карандаш и вскрикнул от доса­ды – наш спаниель Моррис начал просыпать­ся, а эскиз был не закончен и наполовину. Я лихорадочно зашарил по своему столу, но не нашел другого карандаша и бросился в мамин кабинет. Она свое бюро не запирала. Но и там карандаша не было. Правда, в одном из ящи­ков под бумагами я нащупал что-то твердое и сунул туда руку. Это оказалась фотография, наклеенная на толстый картон. В окружении гирлянды цветов и листьев, выписанных тон­ким золотым перышком, мама в кружевной блузке, с высокой прической, молодая и кра­сивая, и неизвестный темноволосый мужчи­на сидели, обнявшись, на бутафорской садо­вой скамье. Мама счастливо улыбалась, а тот человек смотрел на нее серьезно и ласково. Черты его лица почему-то показались мне знакомыми, хотя среди наших друзей я его совершенно точно не встречал. Я тогда уже любил рисовать, зрительная память у меня была прекрасная. Но я не мог вспомнить, где видел это лицо! На обороте ничего не было написано, только внизу вытиснено золотом: «Фотографическое ателье Макалистера и Флокса. Мун-стрит, 11, Абердин. 1880 год». Я был немного скандализирован, по моим пред­ставлениям, так фотографироваться можно было только с мужем или женихом. Кто это мог обнимать мою маму в Абердине всего за год до моего рождения?!