Странный век Фредерика Декарта

Глава 10. Двое в городе

«Я вскинул голову, – рассказывает ку­зен, – и увидел немолодого человека чуть выше среднего роста, худого, немного сутулящегося, абсо­лютно ничем на первый взгляд не примеча­тельного, одетого не по моде и не по сезону – в черном в тонкую полоску пиджаке, сером жилете и черных брюках, с темной косынкой на шее вместо галстука, с непокрытой голо­вой. Он выглядел так, как будто еще полчаса назад работал у себя в саду, а потом снял фар­тук, отряхнул руки и пошел встречать поезд. Густые седеющие волосы трепал ветер. Лицо и руки были загорелые, и от этого он казал­ся моложе даже в своем темном старомодном костюме – если бы я не знал, сколько ему лет, не дал бы намного больше пятидесяти. Левой рукой он опирался на трость. Очков, как ни странно, не носил, хотя я представлял себе его в очках, и на портрете в книге он тоже был в очках. Возможно, страдал дальнозоркостью и на улице в них не нуждался. Темно-серые гла­за точно такого цвета, как у меня, смотрели внимательно и спокойно, я бы даже сказал – безмятежно, если бы мне самому этот эпитет не казался таким неправдоподобным в тот момент, когда мое собственное сердце было готово выпрыгнуть из груди. Но на его лице не видно было никаких следов волнения. Он приветливо улыбался. Рядом с ним стоял вы­сокий, светловолосый, чуть нескладный под­росток, и вот он мерил нас с мамой взглядом, далеким от дружелюбия. Я пожал им обоим руки.

– Ты устал с дороги? – продолжал на не­принужденном английском человек, который был моим отцом. Я неопределенно мотнул головой. – Давай сделаем так. Сейчас мы с Мишелем – познакомься, это мой племян­ник – проводим вас в отель «Генрих IV», а че­рез пару часов я снова зайду, и мы поговорим так, как ты хочешь. Можем – вместе с твоей мамой. Можем – один на один.

– Одни, – быстро сказал я. – И прямо сей­час.

– Боюсь, на вокзале неудобно, – ответил он все так же спокойно, но в глазах мелькну­ло что-то озорное. – Возле отеля есть тихий сквер, можем сразу туда отправиться.

– Проводи его потом в отель, хорошо? – сказала мама. – Я все равно не буду распако­вывать вещи, пока он не вернется.

С вокзала мы ехали молча. Когда оказа­лись на месте (сам отель я даже не запомнил), Мишель остался помочь маме устроиться, а я сразу завертел головой в поисках сквера. «Вон там», – сказал господин Декарт. Мы зашагали к маленькой уединенной площади, на которой было много деревьев и цветуще­го кустарника. Мне показалось, что под моим взглядом господин Декарт старается хромать как можно незаметнее. У меня самого дрожа­ли колени, мне было страшно, но я понимал, что за два часа ожидания просто умру.

Всю дорогу я старательно разжигал в себе злость, которой, если честно, почти уже не чувствовал. За эти три недели гнев у меня сменился тоскливой апатией. Но раз уж я приехал, я должен был высказать ему все! И, не успели мы дойти до парковых скамей, окружающих фонтан, я набросился на него, как маленькая злобная собачонка, чувствуя радостное возбуждение оттого, что нападаю на взрослого, более того – оскорбляю соб­ственного отца. Я говорил ему ужасные вещи и наслаждался безнаказанностью: ведь он не имеет надо мной родительской власти!

А потом я посмотрел на него. У него был странный взгляд – одновременно сосредо­точенный и отрешенный. Слушая меня, он слышал все, что я говорил, но реагировал не на сами слова, а пытался понять их внутрен­нюю подоплеку и чувства, которые заставля­ли меня все это произносить. И поэтому мои оскорбления его совершенно не задевали. Было видно, что он не старался держать лицо, а действительно смотрел на меня почти как на­туралист на подопытного кролика. Это меня отрезвило, и я впервые почувствовал настоя­щее уважение к нему. Вот где была огромная разница между ним и Джорджем Мюрреем. Мой названый отец был очень умен, но ему не хватало мудрости. Меня раздражало, что он всегда так серьезно относится к моим словам, к их поверхностному смыслу, и не понимает, что это только слова. Стоило мне сказать хоть что-то, что ему не нравилось, он начинал цепляться к этим словам, а в речи у него появля­лись вульгарные, визгливые интонации. Как ни удивительно, мой французский отец вел себя гораздо более «по-британски».

Он слушал меня и не защищался, давал мне выговориться. Потом сказал:

–Ты упускаешь кое-что. Я не отказался от тебя, не бросил. Я просто не знал. Твоя мама написала, что тринадцать лет назад соби­ралась все мне рассказать и сделала бы это, если бы господин Мюррей не предложил ей замужество. Она согласилась, и ее, твоя, моя история пошла совсем по другому пути. На­деюсь, ты не сомневаешься, что, если бы тогда я все узнал, тебя сейчас звали бы Фредерик Декарт-младший?

Я молчал – истратил свои силы на припа­док ярости и чувствовал себя выдохшимся.

– Что касается отношений взрослых лю­дей, в результате которых появляются дети, – продолжал он, – боюсь, я не готов это об­суждать, пока тебе не исполнится хотя бы шестнадцать. Если к этому времени у тебя останутся вопросы, обещаю, что отвечу на них искренне. Обо всем остальном можешь меня спрашивать, но сначала я тоже хочу кое-что узнать. Думаю, до сих пор ты не жалел о том, что ты британец, родился в Лондоне, учишься в хорошей частной школе, играешь с другими британскими мальчиками. Так? – Я кивнул. – Теперь ты знаешь, что все могло быть иначе, и ты родился бы в Париже, тво­им родным языком был бы французский, ты учился бы в государственном лицее, потому что у нас во Франции государственные шко­лы ценятся выше частных, и вряд ли умел бы хорошо играть в крикет. Тебя соблазнила бы такая судьба, если б ты мог выбирать?