Странный век Фредерика Декарта

Глава 11. Отец и сын

Профессор, признайтесь, вы ведь не жда­ли мелодрамы? Ее не будет. Редкие и недолгие встречи отца и сына, свойство человеческой, а тем более детской памяти забывать тех, кто не мелькает все время перед глазами, неизжитая ревность Джорджа Мюррея, с которой он так и не смог справиться, были причинами сложных отношений двух Фредериков. Профессор Де­карт был превосходным учителем и умел справ­ляться с толпой сорванцов, но с Фредди он имел мало успеха. До конца он так и не осознал, что у него есть сын, и относился к нему как к еще одному племяннику – искренне любил, по мере сил заботился, был добрым и понимающим другом, однако настоящей ответственности избегал. Он слишком хорошо понимал, что не имеет никаких прав на сына, и вел себя так, чтобы не вызвать у него напрасных надежд. Но когда Фредди понял, что отца вполне устраивает все как есть и он не собирается за него бороться, то почувствовал себя обману­тым и брошенным. Так что периоды взаимной приязни у них то и дело сменялись отчужде­нием. Довольно долго они даже не знали, как друг друга называть, и перескакивали с «ты» на «вы» и обратно. И если кузен уже вскоре после знакомства позволил нам, своим новым родственникам, называть себя «Фредди», то первое «отец» сорвалось у него с языка толь­ко через год, да и то в письме. С моими роди­телями он освоился не в пример быстрее и чуть ли не в первый вечер стал звать их «дядя Макс» и «тетя Клеми».

Больше всего их отношения напоминали плавание Одиссея между Сциллой и Хариб­дой. Нельзя было сразу же открыто назвать Фредди сыном, потому что это могло повре­дить мальчику, навлечь на него презрение окружающих. Однако нельзя было и прятать его от всей Ла-Рошели, Фредди первый бы этого не простил. Конечно, «тайна» профес­сора Декарта стала известна в городе очень скоро. Он всегда был фигурой заметной и уязвимой для людской молвы, и о нем вволю посудачили. Но, как он и предполагал, при­открывшаяся завеса над его личной жизнью даже добавила ему баллов в глазах горожан. Роман с красивой и знатной женщиной, ро­дившийся ребенок, трогательное знакомство сына с отцом через двенадцать лет – все это вызывало любопытство и сочувствие. Он стал выглядеть не настолько не от мира сего, как раньше, прозвище «Великий инквизитор» было забыто, теперь его уже не так боялись, но уважать ничуть не перестали, и, пожалуй, в отношении к нему появилось больше теплоты.

Только Фредди всегда судил его очень строго и не прощал ни одного промаха. Кузе­ну, конечно, было нелегко. Две силы тянули его в разные стороны: он очень хотел быть британцем, хотел быть Мюрреем, но понимал, что никогда уже не сможет чувствовать себя в этой семье так же свободно, как до рокового майского дня 1893 года. Он примерял к себе другую судьбу и порой думал о переезде к настоящему отцу. Тогда хотя бы не придется больше лгать! Профессор Декарт на эмоцио­нальные, нетерпеливые и порой истеричные письма сына неизменно отвечал, что будет рад, если они станут жить одной семьей, но призывал пока не спешить. Говорить о чем-то будет возможно, только если эта идея найдет понимание у матери Фредди и у Джорджа Мюррея. Фредди жаждал действия, он был бы, наверное, удовлетворен, только если бы профессор Декарт явился за ним к Мюрреям под покровом темноты, как опереточный ге­рой плаща и шпаги. А вместо этого отец пред­лагал ему какой-то жиденький кисель учи­тельских наставлений!

В тот год, когда Фредди исполнилось пят­надцать, мучения его достигли апогея. Отно­шения с Джорджем Мюрреем становились все хуже, а мать баловала его все сильнее, ста­раясь возместить сыну своей любовью и забо­той недостаток отцовской любви. И мальчик в какой-то момент, как говорится, «потерял берег». После одной особенно ужасной ссо­ры доведенные до отчаяния Мюрреи согла­сились списаться с профессором Декартом и обсудить усыновление.

Они условились встретиться вчетвером на нейтральной территории. Не в Англии и не в Ла-Рошели. Выбрали не помню уж какой го­родок в Бельгии. Профессор Декарт был готов хоть завтра официально признать себя отцом Фредди и, если надо, увезти его с собой. Хотя подписывать документы они на этой встре­че не собирались, он даже захватил выписку со своего банковского счета на случай, если Мюрреи воображают, что он беден как церков­ная мышь и не сможет дать сыну образование. Он предупредил Максимилиана и Клеми, что если они договорятся, он откажется от апарта­ментов и поселится с Фредди на улице Виль­нев. Оставшиеся школьные годы Фредди про­вел бы в лицее Колиньи, а потом его ждали бы либо Политехническая школа в Париже, либо Академия изящных искусств, смотря что в нем бы перетянуло – способности к точным нау­кам или страсть к живописи.

Намерения у него были серьезнее неку­да. Но Мюррей противопоставил ему один-единственный довод. Процедура перехода ре­бенка от одного отца к другому поставила бы в ужасное положение его мать. От нее потре­бовалась бы подпись под унизительным при­знанием. И, выслушав профессора Декарта, Мюррей тихо произнес: «Суд Соломона». – «Как вы сказали?» – не расслышал дядя Фред. Мюррей презрительно усмехнулся и пояснил: «Вам, Декарт, всегда было на нее плевать. Да только я не позволю провести ее через этот позор, а потом разлучить с сыном. Лучше я еще немного потерплю в своем доме этого бешеного зверька, хотя, Бог свидетель, удовольствия мне это не доставляет. Пока он учится в школе, все останется как есть. А потом делайте с ним что хотите, он тянется к вам, потому что вы одного поля ягоды».

И профессор Декарт согласился с его до­водами и отступил. Что ему еще оставалось делать? Но Фредди пришел в ярость, он то­пал ногами и кричал, что вот теперь отец от него отказался, струсил, нашел удобный по­вод ничего не менять в своей жизни и все его слова были ложью и лицемерием... Дядя вер­нулся из Бельгии словно оглушенный. Мать посмотрела на него и сказала, что ни в какие апартаменты его не отпустит, он останется на улице Вильнев. Он не стал спорить – чувство­вал, что с ним происходит что-то скверное. Так и оказалось, это был сердечный приступ, первый и, увы, не последний. Но едва только он немного отлежался, сразу переехал обратно в апартаменты и опять вернулся в лицей.