Странный век Фредерика Декарта

Глава 12. Предзакатные годы

Время шло. Младшее поколение подрас­тало, старшее – старилось. Жизнь в апарта­ментах для профессора Декарта была уже в его возрасте довольно тяжела. Когда сердце его подвело после того «бельгийского свида­ния», мои родители в ультимативном поряд­ке потребовали, чтобы он переехал на улицу Вильнев. Он снова отказался, но все-таки оставил за собой комнату на первом этаже, перевез туда часть своих книг и картотеку, немного одежды и теперь время от времени задерживался на несколько дней. Он гово­рил, что ему здесь отлично пишется. Чаще всего работал на террасе – не на той, где мы обычно сидели летом до позднего вечера и пили легкое вино, а на своей собственной маленькой террасе, которую окружала оди­чавшая растительность. Моя мать твердила, что это какой-то ужас, и то и дело пыталась прорваться туда с мотыгой и садовыми нож­ницами, но дядя Фред ей запрещал. Он го­ворил, что косматые плети ежевики и дикого винограда выглядят очень уютно, а старый кипарис, посаженный еще при бабушке Аме­ли, приятно пахнет. Когда он работал, мать посылала служанку отнести ему кофе. Сама на его половину практически никогда не за­ходила – не хотела отвлекать и смущать. И это было очень мудро. Он и в шестьдесят пять лет мог вообразить, что из-за него ре­путация Клеми в опасности, опять съехать в апартаменты, и никакие силы не заставили бы его вернуться обратно.

В эти годы профессор Декарт написал еще одну любопытную книгу, которая, по сути, и сделала его предшественником метода «то­тальной истории». Он соединил в ней свои филологические и исторические изыскания и описал метод, открытый им еще в ранней юно­сти, – метод реконструкции облика историче­ской эпохи по фактам, зафиксированным в современных этой эпохе произведениях худо­жественной литературы. В этой книге он под­вергает источниковедческой критике мемуа­ры и эпистолярные документы и доказывает, что именно там, где изображение эпохи не было самоцелью автора, он правдивее всего, и чем мельче и незначительнее деталь, кото­рую описывает литератор, тем больше можно на нее полагаться. Автор может не соблюдать правду характеров, правду сюжета, делать на­тяжки в чем угодно, но если он видит вокруг себя только дома с черепичными крышами, вряд ли он станет селить своих героев в дома, крыши которых крыты кровельным железом. Это несерьезный пример, а вообще в книге много интереснейших образцов историко-ли­тературных реконструкций, но вы ее читали, конечно, пересказывать нет нужды. Эта кни­га написана академичным языком, она не для широкого читателя, а для его коллег-истори­ков, но в среде ученых она была принята хо­рошо.

В том же году умер старый владелец судо­верфи, где работал мой отец. Его наследник, человек, не сведущий в кораблестроении, ре­шил назначить директора. Выбор пал, конеч­но же, на Максимилиана Декарта – выпускни­ка престижной Нантской Политехнической школы, талантливого инженера и опытного «корабельщика». Тот не заставил долго себя уговаривать. Думаю, отец оскорбился бы, если б этот пост предложили кому-то дру­гому. Назначение выдвинуло его в ряды го­родского бомонда. Он с достоинством носил свою ленточку Почетного легиона (теперь оба брата были кавалерами этого ордена), посе­щал по средам Деловой клуб, по субботам они с матерью давали званые обеды. Работы у ма­тери прибавилось, но она осталась внешне все такой же безмятежной и полировала столовое серебро, напевая старинный романс о счастье любви, которое длится лишь миг.

Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Кузина Флоранс Эрзог стала мадам Лоран Клодель. Я окончил лицей, успешно сдал экзамен на бакалавра, но больше учиться не захотел. Ро­дители огорчились, дядя Фред – тем более. Он захотел сделать мне подарок и оплатить поездку в Германию, чтобы я повидался с род­ными, попутешествовал, как он сам когда-то в юности, «проветрил голову» и понял, чем хочу заниматься в дальнейшем. Но я отказал­ся от этого щедрого предложения. Видимо, я уже слишком далеко ушел и от Картенов, и от Германии – для меня, наполовину фран­цуза, почти не знающего немецкого языка, эта страна была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время и деньги на поиски, ко­торые заведомо не окончились бы ничем. Я искал занятие практическое и желательно не очень сложное. Тогда дядя через своих много­численных знакомых нашел мне место в ти­пографии: я должен был вести учет заказов и заниматься претензиями клиентов. Через год я стал старшим клерком, потом – помощни­ком управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные обязан­ности и наконец – блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечера, принадлежащие только мне, и никому другому… Я не был лен­тяем (с нашим воспитанием лентяем вырасти трудно!), работал добросовестно, и патрон был доволен мной. Но я просто не мог вообра­зить, что заставляет людей пропадать на судо­верфи даже в воскресенье, как отец, или после ежедневных уроков в лицее потом еще пра­вить статьи, заниматься городскими памят­никами и председательствовать на собрании исторического общества, как дядя Фред. Мой отец и его старший брат мало походили друг на друга, но оба любили свое дело, и не про­сто любили, а относились к нему со страстной одержимостью. Я же оказался начисто лишен этих качеств.

Я познакомился с Мари-Луизой Леблан, семнадцатилетней девушкой, только что вы­шедшей из монастырского пансиона, племян­ницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то заглянула к своему дяде вместе со своей замужней сестрой. Я не был, конечно, настолько же влюбчив, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя Фред иногда жаловался нам: «И в кого он такой получился? Это у него не от меня и не от матери»), но и я еще не ув­лекался ни одной девушкой дольше пары ме­сяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися тем­ными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ее чертах сходство со статуей святой Агнессы в католической церкви Спасителя недалеко от моей типографии и стал заходить туда под любым удобным пред­логом. Однажды ко мне подошел кюре. «Сын мой, похвально, что вы здесь, – сказал он, до­бродушно улыбаясь, – но могу я узнать, что об этом думают ваши родители?»