Странный век Фредерика Декарта

Глава 13. Последняя сенсация

Чем ближе конец моего рассказа, тем боль­ше мне приходится делать над собой усилий, чтобы продолжать. Хотя двадцатый век на­чался для нашей семьи с большой радости и дальнейшие несколько лет выдались мирными и благополучными, я слишком хорошо помню, оглядываясь назад, смутную тень тре­воги, мрачных предчувствий. В декабре 1901 года у нас с Мари-Луизой родилась дочь Мад­лен, Мадо. Я попросил дядю стать ее крест­ным. «Мишель, мой мальчик, – растроганно сказал профессор Декарт, – ну как же я могу тебе отказать?» И, помолчав, добавил: «Толь­ко вот я не уверен, что это мне будет суждено наставлять малышку Мадо в христианской религии...» Обряд прошел торжественно и радостно, но я уже не мог забыть слова дяди Фреда. Впервые за все годы нашей дружбы я понял, что когда-нибудь, и, возможно, уже скоро, нам придется жить без него.

Я не то чтобы боялся старости, но, как лю­бая деградация, она вызывала у меня острую обиду за человеческое несовершенство. На моих глазах старели друзья моих родителей, и я с тоской наблюдал, как дичают их сады и ветшают дома, какая давящая тишина поселя­ется в них, как некогда веселые и деятельные люди замыкаются лишь на себе и своем здоро­вье и постепенно перестают радоваться, удив­ляться, размышлять. Я замечал, что их мысли изо дня в день проходят один и тот же все су­жающийся круг, а мир сжимается до размеров комнаты. И все же я готов был смириться, что это произойдет с отцом, матерью, а когда-ни­будь и со мной, – но только не с Фредериком.

Он изо всех сил сопротивлялся возрасту. Его одолевал ревматизм, мучили частые го­ловные боли, последствие военной контузии, и временами он хватался за сердце, и все-та­ки это еще был прежний профессор Декарт. В шестьдесят восемь лет он ушел на пенсию. У него осталось историческое общество, фонд охраны памятников, к управлению которым пришлось активно подключаться, замыслы новых исследований. Без лицея работы, ко­нечно, стало меньше, однако давалась ему эта оставшаяся работа заметно труднее.

Болезнь не пощадила его пальцы, почерк у него стал совершенно неразборчивый. Теперь уже без секретаря он обходиться не мог, и, хотя надиктовывать тексты ему никогда не нрави­лось, пришлось научиться. Он попытался и сам освоить свой «Ремингтон», через некото­рое время уже довольно бойко печатал двумя пальцами, но это, конечно, было несерьезно. Когда его секретарь Куломье ушел, накопив денег на учебу в университете, Мари-Луиза предложила дяде в помощницы свою кузину Анриетту Леблан. Девушка окончила курсы стенографисток и машинисток, была расто­ропна и неглупа, и несколько лет они работа­ли вместе в полном взаимопонимании.

Больше тридцати лет Фредерик жил с по­калеченной ногой, и никто, кроме него, не знал, какие неприятности ему причиняет ле­вое колено, в свое время собранное из оскол­ков в военном госпитале. С коленом он сумел как-то «договориться»: каждый день разраба­тывал ноги хитрой гимнастикой собственного изобретения, много ходил пешком, плавал и к семидесятилетию подошел в неплохой фор­ме – только на восьмом десятке начал заметно сдавать. К своему здоровью он относился серьезно. Когда ему показалось, что ревматизм затронул второе колено, он тут же съездил в Париж к известному врачу-ревматологу. Дядя всегда был склонен к ипохондрии и больше всего боялся, что когда-нибудь болезнь уло­жит его в постель и он уже не сможет встать. Так что пугать его последствиями запущен­ного ревматизма не пришлось, все рекомен­дации врача он выполнял очень пунктуально.

Перед самым своим юбилеем, сразу после рождественских праздников и встречи ново­го 1903 года, он по совету все того же врача внезапно уехал в Ментон погреться на солнце, чем поставил нас в довольно глупое положе­ние. Мэр Ла-Рошели и комитет по городскому благоустройству готовились его чествовать, и, когда заготовленные адреса и поздравитель­ные речи пропали зря, они почему-то решили, будто это мы сорвали юбилей. Ну а дядя вер­нулся и рассказал, что утром восьмого января он гулял по эспланаде, днем играл в карты с отставными английскими полковниками, про­водящими зиму на Ривьере, а вечером долго сидел на балконе, закутавшись в плед, мед­ленно смаковал ликер бенедиктин, глядел на звезды, неподвижно висящие над зимним морем, и слушал, как снизу, из ресторана, до­носится голос певицы, которая развлекала поздних гостей неаполитанскими песенками. «Это был мой самый восхитительный день рождения», – заключил профессор Декарт. Обижаться на него было бесполезно.

В 1905 году Фредди и его тогдашняя не­веста Камилла Дюкре написали, что по од­ной их картине взяли в парижский Салон, и дядя поехал посмотреть на выставку. Он предложил своей давней знакомой Колетт Менье-Сюлли вместе пойти на вернисаж, но Колетт насмешливо сообщила ему, что полу­чила личное приглашение и даже побывала на открытии. Профессор Декарт познакомил ее с Фредди, еще когда тому было лет пятнадцать, и у них завязались довольно теплые, почти приятельские отношения – они вообще были до странного похожи, великосветская старуха и молодой архитектор, первая возлюбленная Фредерика Декарта и его сын. Обоим были свойственны ироническое отношение ко все­му на свете, тонкий вкус, неглубокий, но жи­вой ум, способность разбираться в новом и модном. В равных позициях они, возможно, воспринимали бы друг друга как конкурен­тов, но Колетт была почти на пятьдесят лет старше и любовалась заносчивым мальчиш­кой, даже когда сама становилась жертвой его языка. Приглашая в Салон «дражайшую тетушку Колетт», Фредди просил ее «собрать самых представительных старух четвертого округа[1]» и «поцокать языками, потрясти стра­усовыми перьями и слегка отвлечь от смуты, которую мы собираемся внести в академиче­ский курятник».