Странный век Фредерика Декарта

Глава 14. "Кого мне бояться?.."

Наступил 1907 год. Профессор Декарт в тихом семейном кругу отметил семьдесят четвертый день рождения. У нас с Мари-Лу­изой родилась вторая дочь, Анук. А Фредди в конце января женился на Бетси Оттербери и не сказал своему отцу о свадьбе ни слова.

Он напрасно боялся, что отец забудет о давнем обещании не приезжать в Лондон, появится на свадьбе и выставит его обман­щиком и самозванцем. Даже если бы профес­сору Декарту захотелось приехать, сил на это уже не было. Поездка в Париж потребовала от него напряжения всех физических ресур­сов. Тогда дух ненадолго восторжествовал над плотью, но сразу после возвращения она взяла свое.

Мы с женой, не буду лгать, из-за хлопот, связанных с появлением Анук, ничего не­обычного в поведении дяди Фреда не за­метили. Это мать обратила внимание, что он опять почти переселился в апартаменты Дюкло. Она заподозрила, что он серьезно бо­лен и то и дело уходит туда отлежаться. Он все отрицал, говорил, что ему просто нужно поработать в тишине (логично, что апарта­менты подходили для этого лучше, чем дом с двумя маленькими детьми!). Но в конце фев­раля перед нашим домом остановился фур­гон, и два носильщика в серых блузах начали выносить коробки и ящики. Дядя объяснил, что рассчитался с мадам Дюкло и забрал все свои вещи. Распаковывать их он не стал, про­сто велел составить в своей гостиной. Наутро он объявил нам, что едет в Германию, вернет­ся не скоро, и сказал, что мы с Мари-Луизой можем потеснить коробки и располагать его комнатой как хотим.

– В нашей семье кое-кто лишился послед­него ума, – констатировал мой отец. – Угадай­те кто, если это не я, не Клеми, не Мишель с Мари-Луизой и, уж конечно, не девочки.

– Для работы мне нужны архивы Потсда­ма и Берлина, – сказал Фредерик. – Я выяс­нил все, что мог, о ла-рошельских Декартах, а сейчас необходимо начать поиск с другой сто­роны. Надеюсь, теперь-то я узнаю, кто были наши предки Картены и откуда они объяви­лись в Бранденбурге. Интуиция мне подска­зывает, что в Потсдаме я найду немало инте­ресного.

– Фред, ты уверен, что тебе это по силам? А где ты собираешься жить? Опять в гости­нице?

– О, на этот счет не беспокойтесь. Я спи­сался с Эберхардом Картеном и буду жить у него. Они с Лолой обещают за мной присмо­треть. Смешно, правда? Они – за мной! Лола почти потеряла зрение, старина Эберхард мо­ложе меня всего на месяц. С ногами у него, правда, гораздо лучше, чем у меня. Но что ка­сается головы, здесь я по сравнению с ним в полном порядке...

– Не нравится мне эта твоя затея, – про­говорил отец. – Дождался бы лета, а то про­студишься в дороге, и вместо архива будет тебе пневмония и больница. В лучшем слу­чае. В худшем это путешествие тебя попро­сту убьет.

– Я не могу надолго отложить эту работу. Не теперь, когда я так близок к разгадке. Уве­ряю, Макс, ты преувеличиваешь мою беспо­мощность. Все будет хорошо, честное слово. К лету я уже вернусь и, надеюсь, привезу го­товую рукопись – если, конечно, найду там машинистку, которая сможет переписать на­чисто французский текст.

Он снова выглядел бодрым и улыбался, хоть и говорил заметно медленнее, чем обычно.

– Я не преувеличиваю, – вздохнул отец, – я тебе завидую. Через десять лет у меня вряд ли получится быть таким, как ты...

Профессор Декарт уехал. Простился с нами дома – обнял каждого, сказал: «Поску­чайте чуть-чуть, мне будет приятно». Прово­дить себя на вокзал не позволил даже мне. В такой дальний путь отправился налегке, с од­ним чемоданом личных вещей и портфелем с рукописью. Не взял и свой «Ремингтон», без которого дома уже не мог обходиться: «Пу­стяки, если будет нужно, возьму напрокат в Берлине». Мы попросили его телеграфиро­вать по пути, и он, не без издевки, отправлял нам с каждого крупного вокзала, где оста­навливался его поезд, примерно такие со­общения: «Брюссель проспал, впечатлений не будет», «Кельн: теплый дождь поливает кости 11 тысяч дев со святой Урсулой[1], зе­ленеют виноградники», «Билефельд: ничего стоящего внимания», «Ганновер: холодно, ветрено, кофе отличный, шнапс еще лучше», «Магдебург: по вагону ходил страховой агент, уговаривал застраховать жизнь, ко мне даже не подсел – с чего бы это?». Наконец сооб­щил, что добрался до Потсдама. Потом при­шло подробное письмо, написанное внучкой Эберхарда под его диктовку, – о здоровье наших родственников Картенов, о том, как чисто и дешево в Потсдаме, да еще похвалы превосходно поставленной архивной службе. Мы успокоились и вернулись к своим обыч­ным делам.

Миновало еще два дня. В понедельник я пришел домой пообедать. Едва мы закончи­ли с супом, как в дверь позвонили. Служанка замешкалась у стола, и мать сама побежала в прихожую. В таком звонке не было ничего удивительного, но у всех нас от дурного пред­чувствия перехватило дыхание. Когда мы ус­лышали страшный крик матери, можно было уже ничего не объяснять.

Ее колотил озноб, она твердила: «Я знала, я чувствовала...» В телеграмме было написа­но: «Крепитесь, Фриц скончался от обширно­го инфаркта. Выезжайте, жду. Эберхард».

Я отвез Мари-Луизу с детьми к ее родите­лям, забежал к себе на службу и предупредил патрона, позвонил отцу на верфь и услышал в трубку, как он вызывает секретаря. Мы с от­цом и матерью собрались за считанный час и успели на поезд до Парижа, а там на Север­ном вокзале пересели на прямой берлинский. Мать за всю долгую дорогу не произнесла ни слова. Она не плакала, не отвечала на наши вопросы, ничего не ела и едва ли что-то пила. Слишком тесное траурное платье сдавли­вало ей грудь, мешая дышать, и врезалось в подмышки, но она и этого не замечала. Про­сто сидела у окна, устремив бессмысленный взгляд на проплывающие мимо деревни, поля и виноградники. Фредерика больше не было на свете, и некому было вернуть в это изму­ченное тело чувства, мысли, желания. Мать готовилась выпить свое горе до дна. Отец сел рядом с ней и неловко обнял ее за плечи.