Субъект

Размер шрифта: - +

Глава 22. Быть собой

Дернувшись на взмокшей простыне, я поперхнулся слюной, глаза судорожно завращались, бегая по стенам и углам комнаты, опознавая, вспоминая и усмиряя нелепый страх, дотлевающий после глупого ночного кошмара. Я здесь, а не там, с миром все в порядке.

И со мной тоже.


Крякнув пересохшим горлом, я покосился на окно. За ним светало. Где-то внизу громко завывал на чьем-то радио шансон.

Нащупав телефон, я глянул время. Полпятого утра. Конкретно мне эта музыка не досаждала – фоновый контроль акустических волнений, в отличие от меня, не дремал, а бдительно стоял на страже моего личного пространства, рассеивая аудиомусор на подлете. Стоит только закрыть глаза, как музыка под окнами исчезнет.

А что чувствовали остальные жильцы дома, меня уже не касалось. Не способные к какому-либо протесту, боящиеся хоть что-то предпринять и опасающиеся навлечь проблем на свою голову еще больше, чем обычно, они были готовы молчаливо ждать, пока их возмущенные намерения осуществит кто-нибудь другой.

Но способных предъявить претензию становилось с каждым годом меньше и меньше. Тихая ненависть и злопыхание обычно не выходили за пределы их квартир, отчего могло показаться, что всем все равно. Все пытались казаться безучастными, ни капли не сердящимися на нарушителей покоя. Ведь дать понять об этом остальным – все равно что загнать себя в ловушку, показать себя как позорно смирившегося во всеуслышание, либо, что ожидаемо, открыто выразить свое недовольство, которое, вполне вероятно, не возымеет должного эффекта, что позволит в дальнейшем потихоньку насмехаться остальным над мягкотелостью и немощностью взбунтовавшегося. Так что, для сохранения лица, а точнее, для сохранения статуса безликого, проще было изображать невозмутимость. Не будет никакого спросу с того, кто ничем среди других не выделялся.

И подобный расклад, кроме как глубочайшего презрения, больше ничего не вызывал. В отличие от них, я не мог терпеть, когда об меня кто-то вытирает ноги. По возможности, я всегда пытался отстаивать свои права. А эти пусть и дальше себе вымученно улыбаются, скрывая внутри желчь, агонию вынужденного бездействия, пусть и дальше отворачиваются от того, что громко требует к себе внимания. На них мне было наплевать.

Я повернулся на бок, где простыня была чуточку суше и прохладнее, прикрыл глаза. Боль толчкообразно о себе напоминала, окрашивая любую мысль в негативный цвет. Поворочавшись несколько минут, я снова открыл глаза. Желваки на скулах медленно вздувались, верхняя губа гневно приподнималась. Все же терпеть такую наглость я не мог, просто из принципа.

Прислушавшись к рапорту своих алиеноцептивных впечатлений, я подсчитал компанию из трех местных аборигенов, судя по всему, жильцов выстроившихся вокруг моего дома бараков. Они что-то пьяно горланили, то и дело взревывая от смеха. Сидели они в детской песочнице, потягивая время от времени этиловую амброзию, запах которой поднимался чуть ли не до моего окна. Между ними стоял потрепанный временем и грубым обращением радиоприемник, колесико громкости которого было выкручено на максимум.

Раздался короткий и жалкий треск корпуса радиоприемника. Под ошалевшими взглядами этих люмпенов источник их веселья в один миг скорчился в бесполезный комок пластмассы.

Изумленный лепет между ними довольно быстро перерос в дискуссию на повышенных тонах. Вскоре они начали друг на друга пьяно орать с такой силой, что отдельные фразы умудрялись долететь до моего этажа в отчетливо сохранившемся виде.


Проведя связь между обрывками их бессвязных воплей, я пришел к выводу, что один из них подозревает в скоропостижной кончине радиоприемника другого. Подозрение обосновывалось тем, что на момент произошедшего в динамиках играла песня некоего вокалиста, охарактеризованного как «патлатый».

А так как один из компании имел ярко выраженную и неоднократно демонстрируемую своим товарищам неприязнь к мужчинам, чья длина волос на голове позволяла сообразить хоть какую-нибудь укладку, то поиск виновного закончился, толком не начавшись – вердикт расследователя был бурно одобрен и уверенно подтвержден третьим свидетелем.

Обвиняемому же, судя по обиженному возгласу, итог расследования явно не пришелся по душе. Хозяин сломанного радиоприемника его грубо толкнул, отчего противник патлатых отшатнулся и, споткнувшись о бревно, распластался на заплеванной и усеянной окурками площадке.

Тут свидетель неожиданно решил пересмотреть свои показания. Он встал на сторону упавшего. Завязалась потасовка. Не раскрывая глаз, я видел, как к окнам подкрадывается все больше заспанных и раздраженных лиц, некоторые из них даже достали телефоны и начали снимать происходящее. Сколько бы я ни приглядывался к мечущимся силуэтам в доме, я так и не заметил ни одного из них, кто приложил бы телефон к своему уху. 


Внезапно за окном раздался страшный крик. Быстро переметнув свое внимание туда, я заметил, как один из люмпенов быстро прячет в свой карман сияющую выраженной плотностью полоску какого-то материала. Противник парикмахерского искусства скрючился и снова завалился на землю, но в этот раз вставать он явно не спешил. От меня не скрылось резко контрастирующее углубление на фоне целостной структуры его тела. Удар ножом пришелся прямо в печень.

– Проклятые австралопитеки, – тихо вырвалось у меня. Один из них, заметив, что товарищ не встает, заподозрил неладное и начал душераздирающе орать. Я заставил окно захлопнуться и остановившимися глазами вперился в потолок.

Как-то слишком часто стали гибнуть вокруг меня люди. Здесь я не имел прямого отношения к убийству и даже не рассчитывал, что оно произойдет. Но формально, его косвенным зачинщиком все-таки был я.

Через несколько минут послышался вой сирены скорой помощи. Абстрагировавшись от звуков, я съежился под одеялом и спустя дюжину вязких и глуповатых мыслей незаметно для себя ушел в глубокий сон.



Андрей Нокс

Отредактировано: 03.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: