Сухопутная улитка

Размер шрифта: - +

Эпилог

 

Спустя месяц папа случайно узнал обо всём, что произошло. Он пришёл к маме за какой-то подписью – это касалось какой-то квартиры, какого-то наследства, которое было у папы. И мама с бабушкой всё ему рассказали, мама даже слезу пустила. Папа удалился с Мариной в её комнату, всё подробно выспросил. Юлька была молчаливым свидетелем их беседы. Папа вышел из комнаты растерянный, он вздыхал и бормотал:

− Почему сразу не сообщили?

− Откуда я знала, Вов? − всхлипывала мама. – Ты ж даже тренеру тогда в смог не хотел звонить!

− Но тут же – ми-ли-ция! – с расстановкой сказал папа.

− Ну и что: милиция. Ты же сказал, что бесплатно никого не защищаешь.

− Мариночка же дочка моя, − голос папы дрогнул, − старшая моя дочка, самая любимая. Вон: какая красавица.

− На тебя похожа.

Марина видела, как он украдкой вынул из кармана дорогих брюк платок в клеточку, промокнул глаза:

− Ну я им покажу!

И папа занялся делом Марины. Оказалось, что позарез необходима грамота, та с турнира. Но Марина не привезла её из лагеря.

− Только медаль, − говорила она папе.

− Медаль не нужна, − нервничал папа, руки его дрожали. – Грамота! Грамота! Вспоминай!

Марина вспомнила после полутора часов наводящих папиных вопросов:

– Ой. Я её, кажется, под матрас положила, на дно кровати. Там два матраса толстых. На первый стелют простынь, а нижний – в наматраснике. Вот я под него и сунула грамоту, чтобы не помять, там ещё деревяшка, занозила палец. Хотела потом в чемодан переложить, но забыла… Только сейчас вспомнила.

− Дай-то бог, − сказал папа. И тут же, на ночь глядя, газанул в тот городишко, в ту гостиницу, в девятьсот пятый номер, самый дальний по коридору, на девятом этаже.

Он позвонил той же ночью − Марина держала трубку рядом. Папа кричал:

− Мариночка! Так и лежит грамота! Не тронули её! Так и лежала!

Потом папа пошёл к Елене Валерьевне. Она написала на Марину хорошую характеристику. Девочек, Машу, Дашу и Полю попросили расписаться. Ни Варю, ни Настю не просили. Да Настя и не стала бы, она была жутко обижена, что её редко выпускали в осеннем турнире: Марина заняла её край, а болящая Даша вдруг перестала болеть – как-то там у неё позвонки на место встали. Даша играла полусреднего теперь на месте Марины.

Папа дал и маме подписать заявление, которое сам за маму и написал.

Потом три дня они с папой потратили на то, чтобы описать всё, что происходило в лагере, а конкретно в номере.

– Ты же вела дневник? Где он? Ты же мне его давала? Где?

Марина отдала блокнот в специально состаренной дизайнерской обложке.

− Девочки видели, как ты писала?

− Нет, − покраснела Марина. − Я ночами.

Папа открыл блокнот, стал читать, лицо его мрачнело и мрачнело всё больше.

− Отличный дневник, −голос папы дрожал. – Ты молодец, дочка. Он очень нам пригодится. Просто ты большущий молодец.

Папа сходил с Мариной к хирургу и к невропатологу, взял какие-то справки, что-то говорил, беседовал с врачами, а Марина сидела за дверью. Потом, как он рассказал, направил заявление и все документы в «центральную милицию». Марину пригласила инспектор почему-то по месту жительства (когда ставили на учёт, они с мамой ездили в отделение рядом с дворцом). Молоденькая «девочка»-следователь выдала Марине документ, что её с учёта сняли. Девушка, улыбаясь, провела с Мариной «разъяснительную» беседу, Марина кивала: да всё поняла, да раскаиваюсь, щипать, пинать, бить и душить больше никого никогда не буду, и выкидывать из окон тоже. Марина подписала бумагу. И папа подписал, и мама, которая сидела, уткнувшись в пол, она была красная как помидор – после приступа кашля, последнее время мама страдала давлением и лающим кашлем, врачи говорили, что это последствия смога и дыма.

Папа написал жалобу в департамент образования. Приложил к жалобе все документы. Бабушка и мама отговаривали. Но папа заявил:

− Они первые встали на тропу войны, эта вонючая гимназия. Что они там о себе возомнили? Они только и могут, что бедных и беззащитных унижать. Я уж не говорю о том, что Мариночку выгнать пытались, это вам спасибо, Вера Ивановна, пригодилась ваша военная стойкость кадровика.

− Ну уж. Это разве проблемы, − отмахнулась бабушка. – Вот у нас в восемьдесят третьем на заводе два контейнера с деталями пропали, вот дело было, даже в газете написали, в «Комсомольской правде». Статья называлась «Несуны? Нет, воры!» Вот это тяжёлое было время. Одних судов сколько, не считая дознаний, тома писанины…

− Я и говорю: только ваша, Вера Ивановна, стойкость Мариночку спасла – и папа галантно поцеловал бабушке руку.

− Ну не без этого, − впервые улыбнулась бабушка папе. – Такая жизнь позади. У-ух. Не приведи господи никому. Вот помню в семьдесят седьмом на парткоме разбирали…

Директора школы скоро сняли. Закрытую группу «Без селезёнки», созданную как оказалось, секретарём директора, из соцсети удалили. Секретарю сделали строгий выговор. Новый директор, которую департамент «спустил сверху», собрала в актовом зале седьмые – девятые уже после Нового года. Зачитала новый протокол из ОДН, от лица всех детей и школы извинилась перед Мариной.

Из актового зала все выходили подавленные, в том числе и Марина. Ей не было жалко старуху-директрису, но ей было как-то стыдно, неудобно, что перед ней извинялись, ощущение – когда незаслуженная пятёрка, списанная… Киса, который давно отсел от Марины, вдруг вернулся к ней за парту. Но она рычала на него как когда-то в пятом классе. «Да пошёл он – говорила Марина Юльке по вечерам. – Достал. Но пусть сидит. Это максимум, что я ему разрешаю после всего. А ещё, Юль, я его каблуком по кеду колю и вбок толкаю больно».



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 26.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться