Сын тренера

Размер шрифта: - +

Часть первая. Переезд. Глава первая. Развод

Часть первая

Переезд

Глава первая. Развод

 

Я родился в Москве. В спальном районе около окружной дороги. Никогда и предположить не мог, что придётся уехать.

Родители развелись, когда мне был год. И я с мамой жил. В «двушке», переделанной в «трёшку». То есть кухня у нас была третьей комнатой, а в прихожей, значит, оказалась кухня. Плита, холодильник, столик, посуда. Куртки, дублёнки, обувь? А вещи можно в комнате держать, даже обувь, просто её мыть надо, когда с улицы приходишь. Оделся в «комнате» и пошёл на «кухню». Открыл входную дверь: до свидания! Значит, мы с мамой жили в бывшей «кухне», а дядья, Алексей и Серый, и бабушка – в двух других комнатах. И нормально жили! Но мама! Это ж надо знать мою маму. Она стала искать себе нового мужа. Зачем ей это надо было? Не знаю. И где искала-то? Нет, чтобы у себя на работе, как Инна Сергеевна с абонементной группы. Инна Сергеевна вышла замуж за отца одной девочки. У девочки мама умерла, и отец девочки женился на Инне Сергеевне. И все довольны. А моя мама не стала искать нового мужа на работе. У мамы на работе была первая любовь – Евгеньич, и что-то с ним не сложилось. И с папой моим не сложилось. Мама полезла в интернет, и стала проводить время на православных сайтах. Тогда интернет был не то, чтобы редкостью, но не у всех ещё был, и жутко дорогой. Но мои дядья всё оплачивали, и компьютер был их, тоже дорогой.

Помню, когда конфетно-букетный период у мамы с интернет-знакомцем закончился, и встал вопрос о замужестве и переезде, мама поздно вечером сидела в нашей «комнате» и плакала. Бабушка сидела рядом с мамой и уговаривала не уезжать. Они думали, что я сплю, а я не спал: я подглядывал и подслушивал.

– Что мы, Анечка, плохо сейчас живём?

– Да разве дело в этом? – плакала мама. – Я, когда в спортинтернат переселилась, так в телогрейке ходила. Дело не в этом.

– А в чём?

– Дело в перспективе. Тогда я надеялась, что будет лучше. А сейчас я ни на что не надеюсь. Работа-дом. Дом-работа.

– Да, – тормозила бабушка. – Помню. Купили тебе в дачном сельпо телогрейку, но приличную, с воротничком отложным, черненькую. Десять рублей, сорок копеек стоила – очень недорого.

– Нет. Четырнадцать-пятьдесят, – поправила мама. – Телогрейка и ещё резиновые сапоги – тринадцать-пятьдесят с украшением-шнуровкой. Продавцы смеялись, когда я эти сапоги цвета детской неожиданности брала.

– Зато они вечные. Я в них сейчас на даче шлёпаю – вообще подошва не стёсана, – бабушка упиралась, она вообще спорщица.

– Мама! Мама! Зачем резиновым сапогам шнурки?! Грёбаный «совок». Меня в интернате все жалели. Меня там и одели, и обеспечили всем.

– Так потому что Советский Союз был и одели. За счёт государства, великого и сильного.

– Тогда совка уже почти не было, – отмахнулась мама. – Но конечно… – Послышались рыдания. – Бедно было, но тогда это было не главное. Я всегда знала, что могу приехать домой, или на дачу, и мы будем чай на кухне пить с пирогом. А теперь?

– А что, Анечка, теперь? Разве что-то изменилось? Разве мы тебе и Стёпочке не рады? (Стёпа – это меня так звать.) Очень рады!

– Изменилось, – плакала мама. – Тогда мы были детьми. А сейчас тесновато мы живём. Тесно, мам. А у Николая Николаевича – огромная квартира, даже две. В центре города и по соседству – в Военном городке. Он уже и о работе моей договорился. Военный городок с шикарным дворцом водных видов спорта. Длинная вода.

– Ох! Длинная вода[1]! – всплёскивала руками бабушка. – Это как в «Олимпийском»?

– И как в «Труде». И как в «Чайке», и как в Олимпийской деревне.[2] – нервничала мама. – И потом – я хочу ещё ребёнка. Имею я право хотеть ещё ребёнка?

– Да куда ж, Анечка, ещё ребёнка?

– Мама! Но у тебя-то нас трое было. И я хочу троих!

– Так время, Анечка, другое было. Сейчас никто твоих детей бесплатно содержать в интернате не будет, учить-тренировать тоже.

– Ну почему же? Если будут чемпионы, тоже будут на дотации. Стёпа обязательно будет чемпионом.

– Но ты-то не стала чемпионкой. И Стёпа тоже – вилами по воде.

– Как же вилами по воде? Все знают, что Стёпа Бортов – чемпион бассейна.

Бортов – это мой папа. Бортов и моя фамилия. А мама свою фамилию не меняла – как чувствовала, что с папой разведётся. А вот Николая Николаевича фамилию взяла, чтоб уж точно без разводов. Я не знаю доподлинно, почему «разбежались» мои родители, мама не любит об этом говорить. Папа мне тоже не хочет объяснять, отмахивается общими словами – я-то теперь с папой живу. По обрывкам фраз, по подслушанным в детстве разговорам, я составил такое мнение. Моя вторая бабушка, её сейчас нет в живых, маму не любила и всё время попрекала, что она живёт с ребёнком, то есть со мной, её внуком, на её жилплощади. А больше всего моя вторая бабушка, царство ей небесное, нервничала из-за того, что меня прописали на её жилплощадь, потому что, когда в квартире прописан ребёнок, это усложняет юридические процедуры при купле-продаже. Кому моя другая бабушка собиралась продавать квартиру и собиралась ли вообще, доподлинно неизвестно. Но знаю, что было пять судов при разводе родителей. Бабушка и папа доказывали, что я – не их внук и сын. Была проведена генетическая экспертиза. Мне, годовалому, кололи десять пальцев на руках и брали кровь. Мама говорит, что к десятому пальцу я даже и не плакал – так навизжался на предыдущих девяти, что охрип, осип, а на следующий день заболел. И у папы взяли кровь. Стоила экспертиза – восемьсот долларов, это ещё в полстоимости, потому что по суду. Это в 96 году были огромные деньги. Если бы я оказался не папин, меня бы выписали из квартиры. Но экспертиза показала вероятность 99, 9 процента, что я папин сын, и меня не выписали. Я и до сих пор у папы зарегистрирован, в восьмом классе, переселился обратно в Москву, и очень доволен. У меня с родным папой связь кармическая.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: