Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава четырнадцатая. Мечта

Глава четырнадцатая

Постыдная мечта

 

Когда я маленький в Москве впервые увидел буфет в здании бассейна, он меня заворожил, произвёл неизгладимое впечатление. Люди покупали там своим детям соки и коктейли. Молоко, фрукты, зёрна – всё это жалось, перемалывалось, взбивалось, варилось. Варился, конечно, кофе. В кофеварке. А взбивался молочный коктейль – в специальном прозрачном цилиндре комбайна. Соковыжималка гудела надрывно. Я обожал смотреть на буфетчицу, на витрины, на фирменные брэндовые бокалы с трубочками. На покупателей я старался не смотреть. Я им завидовал. Мама-то в буфете покупала только пирожки. А чай они пили с Громовой и Евгеньичем в тренерской, окуная один пакетик в три чашки – крепкий чай не пили. Громова пила совсем слабый чай, мама – средний, а Евгеньичу оставалось всё остальное – «чифирёк», как он говорил. Сейчас таких пакетиков и не найти. Сейчас и на одну чашку пакетика не хватает – не крепко. А в моём детстве было не так. И чай был лучше, популярные чайные фирмы не экономили каждый микрограмм на каждый пакетик. Да: деревья тогда были большими.

В лагерях, куда мы ездили с мамой, всегда были аквапарки – мама выбирала только такие лагеря. Аквапарки не в самих лагерях, конечно, но неподалёку. И там тоже были буфеты, и официанты, и бармены! Я старался почаще оказываться в буфетах. Я смотрел на официантов или барменов, на их чёрные фартучки и чёрные жилетки, на белые рубашки, на то, какие они ловкие, как гимнасты в мультиках. Я мечтал быть, как они. Когда я сказал об этом, мама охнула, губы скривила, только что за сердце не схватилась:

– Ты хочешь быть халдеем?

Я знал тогда слова «халдей», по «Республике ШКИД», решил, что мама спрашивает, хочу ли я быть педагогом. И я кивнул. Не потому что хотел стать учителем, а чтобы маме угодить. И тут мама схватилась за сердце и сказала, чтобы я посидел в комнате и подумал над своим поведением. Я сидел и вспоминал.

 

…Переехав в Мирошев, я запомнил банкет на 8 марта в Администрации. Банкет проходил в обычной столовой бывшего горкома. Как-то мудрёно были расставлены какие-то удивительные мисочки, в них – блюда всевозможных мастей. Странная еда странно уложенная рядками и кругляшками, а иногда друг на друга пирамидками… Впервые я услышал слово «креманка», «розетка». Если Никник съедал то, что в мисочке, тут же из-под земли, как гриб-боровик в мультике, вырастал официант (или официантка). Официанты убирали пустую мисочку, ставили что-то другое, подкладывали хлебушек, меняли пепельницы… Они казались мне волшебниками, фокусниками. Я думал, что и готовят всё – они. Не понимал тогда, что готовят повара и кондитеры...

 

Вернулся Никник. Мама плакала. Алёнка радовалась. Она всегда радовалась, когда мы с мамой ссорились. Никник, узнав в чём дело, объяснил мне, что халдей – это вроде прислуги. Я спросил у Никника:

– Разве учитель или воспитатель похож на бармена?

Никник объяснил, что это ж беспризорники в книге, вот они и хотят обидеть «творческую и педагогическую интеллигенцию».

Никник заказал мне через интернет-магазин диск с фильмом «Карлик-нос», и книжку Гауфа принёс из библиотеки.

– Главное – разбираться в приправах, – сказал мне Никник, открывая том на «Карлике-Носе». – У нас не любят таджиков, узбеков. А они блестящие повара. Они готовые приправы для плова никогда не покупают. Манты, как говорится, не пельмени.

Когда Никника перестали звать на банкеты в администрацию, а стали приглашать просто в ресторан, я увидел кухню и поваров, и плиты, и противень с булочками… И я понял – хочу работать так же. В ресторане, разносить еду. И эту самую еду готовить. Но как? Как готовить я представлял себе смутно. Тогда Никник заказал мне по интернету книгу Кёнгиса «Булочки. Пироги. Пирожные». Я заболел выпечкой. И стал печь песочное печенье. Классу к третьему, первое время под руководством Никника, я начал ставить вино. И тоже толчок дал Никник. Он подобрал в подъезде у лифта толстенную книгу «Коктейли», большую, с шикарными фотографиями – много-много было сфотографировано стаканов с коктейлями и трубочками торчащими из них. А на трубочку наколот какой-нибудь фруктовый ломтик – красотища.

Никник все мои увлечения приветствовал, увлекался ими со мной за компанию. Мы ездили в Гусь Хрустальный на завод. За большими бутылями для вина. Бутыли были 20-литровые. Вино я ставил, и ставлю до сих пор, из того, что летом дёшево: яблоки, сливы, груши, черноплодка, смородина. Чего много, из того и гоню сок на вино. Моему увлечению способствовало и то, что у Никника во второй квартире вся кухня была в технике, одних соковыжималок три, а ещё то, что родители часто дарили маме домашнее вино. Громова, приезжая, смаковала его, очень хвалила и называла «бесподобным».

Мама спросила меня, когда я после Нового года разливал первый раз в жизни ароматное вино:

– Ты всё ещё хочешь быть халдеем?

– Я хочу быть гарсоном, – ответил я надменно. – Ну и что, что это прислуга, зато чаевые хорошие, главное хорошее место найти.

Мама заохала, но за сердце уже не хваталась. Печь Алёнке печенье стало моей обязанностью: Алёнка играла с тестом, и мама могла в это время отдохнуть от неё. А в вине Алёнка держала воронку над бутылью, лился сок – Алёнка и раньше, и сейчас, когда выросла, все задания выполняет точно и очень добросовестно. Дальше она с упоением почти час мяла жмых в марле, отцеживая остатки.

– Не переживай, мам. Барменом устроиться нереально, надо отпахать официантом сколько-то лет. А я может быть сомелье стану.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: