Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава восемнадцатая. Тусклая осень

18 Тусклая осень

 

В поезде (это мама так считает) Алёнка заразилась инфекцией. В Мирошеве она заболела. Потемпературила несколько дней, посопливила и выздоровела. Но от Алёнки заразился я. У меня распухла шея, думали свинка. Потом мама вспомнила, что мне делали прививку от паротита. Никник пригласил личного врача из бывших военных. Тот посоветовал отвести меня во Владимирскую больницу. И меня повезли в больницу. В инфекционное отделение. Оказалось, что у меня – мононуклеоз. Здесь, в тесной обшарпанной палате, надо мной опять все смеялись. Врач на обходе спрашивал не целовался ли я в лагере. Все засмеялись. А врач сказал, что ничего смешного в этом нет. Что мононуклеозом заражаются подростки, когда целуются. Вся палата так и грохнула смехом, я до вечера оглох на одно ухо. У меня болело горло. Не исключали ещё какую-то страшную болезнь и брали из горла мазок. От меня шарахались так же, как от парня с лишаём из соседней палаты. А когда шея у меня похудела, лимфоузлы сдулись, меня начали душить подушкой. Накинут подушку и душат:

– Нецелованный, нецелованный.

И ржут. Когда меня приехала навестить мама, она устроила в больнице разнос, чуть не прибила моих обидчиков. Но это помогло мало. Ночью меня намазали кашей. Откуда они взяли кашу, когда на ужин нам давали пюре, я не пойму. Может, в палате кто-то лежал из детей-внуков персонала?

Самое обидное, что мне было десять, а в палате были и пятнадцатилетние с осложнениями после инфекций. Я не мог с ними справиться. Тем более они ополчились все на меня одного. Ещё хорошо, что я кроме самообороны последний год занимался и рукопашным боем. Это меня реально спасло от смерти и увечий. Когда уборщица и нянечка меня ругали и обзывали «драчун, а ещё сын тренера», мне было всё равно. На второй неделе моего пребывания, мальчиков начали выписывать. Но я всё равно почти не спал последние две ночи, боялся, что меня опять чем-нибудь намажут. Я пожаловался Никнику в машине на обратном пути, а он вдруг спросил:

– Ты печеньем делился?

– Каким печеньем? – включил я дурачка.

– Ну солёным крекером, польским. Я тебе сумку дал, когда в больницу провожал. Забыл что ли?

– А-ааа. Я всё раздал нянечкам. Они мало получают, а у них детки дома.

– Молодец, – похвалил Никник. – Надо делиться. – Я вот в детстве помню, в интернате жил, до суворовского училища это ещё было, так мама принесёт гостинцы и шепчет: «Ты, Коля, ни с кем не делись. Сам всё ешь. Ночью». Я так и делал, но быстро отучили.

Я пожалел, что наврал Никнику. Никому я не дарил своё любимое печенье. Я его и ел ночами. За это меня и стали бить. И дразнили жестоко потому что я не делился. А я ни с кем никогда до больницы не делился. Я думал так: с какой стати? У людей квартиры нормальные, а мы с мамой, если бы не Никник, жили бы на кухне, переделанной в комнату. Как мне было плохо! Как мне и сейчас в лагере (больнице, школе) плохо! И ещё я делиться должен? Со мной, вот, никто никогда не делился из ровесников. Только взрослые угощали и ничего не требовали взамен.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: