Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава девятнадцатая. Смена руководства

19 Смена руководства

 

Ещё два месяца я приходил в себя. До декабря. По учёбе особо не съехал. Писал я всегда грамотно. Читал я эти два месяца очень много. Запоем. И не детскую фигню, а толстые книжки. Математика была лёгкая, дроби. Я любил дроби. Дистанция, абсолютно любая – она как дробь. Её надо делить на куски, это ещё Громова мне, дошкольнику, объяснила в Москве.

Встал вопрос о новогодних соревнованиях. Как быть? Проиграть, но участвовать или не участвовать? Врачи не рекомендовали. И мы с мамой и Никником всё думали, и взвешивали все «за» и «против». И ничего не могли решить. Никник говорил, что выступать надо обязательно, что опыт соревнований, пусть и с поражениями, всегда опыт и работает на дальнейшие результаты. Мама считала, что проигрыш в родном бассейне порождает море слухов, что проигрыш будут смаковать соперники и враги. Мама так и говорила:

– Если победу противники стараются не замечать, то проигрыш, даже четвёртое место, раздуют до размеров воздушного шара, – мама любила все эти образы со сдувшимися и раздутыми шарами, мыльными пузырями, лестницами в небо, точнее ступенями, всё выше и выше к цели.

И вот тут-то, когда в очередной раз зашла речь о воздушном шаре Жюля Верна и глупом пузыре из сказки «Пузырь, соломинка и лапоть», в один из таких вечеров, когда Алёнка только заснула, к нам приехал директор бассейна, друг Никника ещё по Забайкальскому военному округу. Говорят: «на нём нет лица». На этом человеке, всегда степенном и спокойном, реально не было лица. Было белое пятно. На лбу – красный шрам, и красные уши на бордовой шее. Это было страшное зрелище. Казалось, что уши – это глаза, а шрам—это брови. А настоящих носа, глаз и бровей на лице – нет.

Чем мне всегда нравился Никник и за что я его уважаю, он никогда и ничего от меня не скрывал. Во всяком случае – до какой-то черты не скрывал. Я имею в виду – текущие проблемы.Он не отвечал на какие-то неудобные вопросы, особенно неохотно рассказывал о периоде перед выходом на пенсию, но «армейский друг» для Никника всегда значило – «брат».

 

– Не стесняйся, Артемий, – сказал Никник своему другу.

– Да я и не стесняюсь, – ответил Артемий Иннокентьевич. – Ты, Степан, не по годам серьёзный. Вон, какие книги читаешь. «Наука побеждать», «Себя преодолеть», – указал он на стол и стал розоветь.

– Бежал, – объяснил он, растирая щёки. – Бегом бежал, вот и подморозило лицо-то.

– А что не на машине-то? – вошла мама в комнату, она поставила поднос с чаем перед директором и вытерла руки о фартук в оборочках.

– Да принял я на грудь, Анют, – вздохнул директор бассейна. – Чтобы в себя придти. За руль выпимши не сажусь.

– Ну пей, Артёмушка, чаёк, пей, – ласково обратилась мама к директору.

– Вот тут сёмга канадская, вражья. Анюта сама солит, – Никник пододвигал тарелочку к другу. – Вот тут маслице фермерское, ты же знаешь: я к владимирским мотаюсь фермерам.

– К вражьим, значит? Значит, наших мирошевских, милославских игнорируешь? – приходил в себя Артемий Иннокентьевич, с энтузиазмом намазывая жирный слой масла на хлебину.

– Как игнорировать? Не игнорирую! Хлебец, вот, Артёма, зерновой, местный.

– Мда. Вкуснотень. С кислинкой. Бездрожжевой, постный. Сейчас как раз пост, – говорил «Артёма», укладывая на бутерброд всю сёмгу с тарелки и припечатывая её сверху вторым бездрожжевым ломтём.

– Что случилось? – спросил Никник, когда Артемий Иннокентьевич наелся и напился.

– Да понимаешь, Коль. Случилось-то ерунда. Но боюсь, чтоб через эту ерунду, ещё чего похуже не вышло.

– Артемий! Что случилось? – жёстко сказал Никник.

Я затаил дыхание. Я понял, шестым чувством почувствовал, что сейчас произойдёт что-то серьёзное для нас всех.

– Коля! Тут такое дело, – мялся директор. – Помнишь ту бабёшку спортивную с пацанчиками-матершинниками?

Я заметил, как мама схватилась за фартук и затеребила оборочки пальцами. А потом стала вытирать о фартук ладони. А потом схватила тарелку и со словами «ещё рыбки-чайку?» унеслась из комнаты.

– А-аа. Ну конечно помню. Бой-баба.

– Во-во. Я тебе не говорил. Она ж тут у нас известная в узких кругах дэвушк.

– Да ну, – присвистнул презрительно Никник.

– Ну в очень узких кругах, Коль, очень-очень узких, – директор перешёл на гундосый тихий голос. – Она во Владимире вплоть до юниоров в мужской футбольной команде форвардом бегала.

– Так уж и форвардом, – недоверчиво переспросила мама, ставя новый поднос.

– Ну, может не форвардом. Но бегала. Она под чужим именем. Она выглядела, как парень. Она на матче с Толяном-плотником из Семенного и познакомилось. Правда, жениться он надумал на ней не сразу. – Тут директор бассейна осёкся, пришёл в себя. – Ну это всё слухи. И команды во Владимире давно нет, я даже и название забыл…

– Ну так что эта женщина? – спросил Никник успокоившись.

Директор ответил не сразу, сжевал постный пирожок с рисом из церкви, запил его, хлюпая, чаем, вытер салфеткой губы и испарину со лба – именно в такой последовательности, и только тогда сказал:

– Коля! Мне срочно нужна её жалоба. Только не говори, что ты её выбросил. Кровь из носа нужна. В ней, в этой бумажке, будь она неладна, – моё спасение.

Я перестал дышать. Я испугался жутко. Неужели опять вспомнят тот случай, неужели опять мне надо будет выступать свидетелем?! Нет уж! Ни за что! Ведь я тогда наврал для мамы! Я не слышал, чтобы этот поселковый Василь ругался матом в душевой. И в раздевалке не слышал, чтоб он ругался. Он не ругался. Я тогда думал, что мне будет легче без него. Но мне не стало легче. Мне всегда было больно, когда мама произносила об этих поселковых «матершинники», или как сейчас до трапезы – директор.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: