Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава двадцать четвёртая. Застопорилось

24 Застопорилось

 

У меня появились новые соперники в бассейне. Из группы Максима Владимировича. Но это были всё несерьёзные соперники. Не Рост. Да и Рост неизвестно ещё стал бы моим соперником надолго, он спринтер-то неплохой, но длинные дисты в лагере не очень тащил. Все привыкли, что я – чемпион бассейна. И вот по весне – финальный заплыв в Питере. Это неплохо. Но это максимум. Я чувствовал, что улучшать время, выгрызая полсекунды, секунду в год, будет очень тяжело. Я расстраивался, я ностальгировал по тем временам, когда результаты за год сокращались до пяти, а в мелком возрасте – восьми секунд за год. А теперь? А через год? Через год меня ждала возрастная группа «Юноши 1995 год и старше»[1]. А там ловить вообще нечего.

Я выполнил первый взрослый на четыреста-кроль в тринадцать лет и застопорился. Весной на первенстве России я вошёл в финальный заплыв на четыреста-кроль. И это всё. На восьмисотке я подустал, был в двадцатке. Но двадцатка никому не нужна.

– Можно ещё год пахать, – говорила Громова после соревнований. – Но мой совет тебе, Стёпа. Пока не поздно, возвращайся в пятиборье.

– Поздно! – зудела мама. – Поздно! – говорила мама упёршись невидимым, но очень железобетонным рогом. – Поздно! Поздно! Поздно!

– Сама, Аня, забыла, когда на пятиборье пришла?

Мама на секунду осеклась, но только чтобы побольше набрать в лёгкие воздуха:

– У девушек в пятиборье меньше конкуренция.

Громова не стала продолжать спор, она обратилась ко мне:

–Плавание у тебя очень приличное. Двести кроль вполне потянешь на очень хорошие очки[2].

– Он стреляет плохо, – сказал Никник.

– Почему? – удивилась Громова.

– Да зрение.

– А почему без очков?

– Да в очках он стреляет, – сказала мама. – А введут комбайн, как Стёпа будет?

– Но пока не ввели.

– Но глаза окулист не советовал напрягать, – стояла на своём мама.

– То-то он у тебя из компигр не вылазит.

Громова была права. После Питера я подсел на компигры. Я бы с удовольствием покатался на байке. Но скоростные шины Никник не купил. У меня был новый велосипед, и резина к нему оказалось целой проблемой. Никник заказал мне шины в немецком интернет-магазине. Но посылку на почте вскрыли, вытащили часть покупки, и доехала только одна шина. Мы обули переднее колесо, но было некомфортно. Я боялся упасть, тем более что уже падал в гололёд и травмировал себе колено и связки на пальцах руки. Даже спустя год, большой палец левой кисти болел, ныл в сырую погоду. И я, в ожидании весны, настоящей, а не календарной с заморозками, проводил время за компьютером. Когда в апреле я начал гонять по шоссе на байке, я, как в компигре, почувствовал, что хочу врезаться во всё, в проезжающие по шоссе машины, в деревья, в остановки. Я не мог преодолеть это желание, мне приходилось контролировать себя. А всё из-за этих игр. Они заняли, заполонили весь мой мозг. Я вставал ночью к компьютеру, мне надо было обязательно вставать, переставлять виртуальные байки, я играл в интернете в команде. Мама пугалась, стала жаловаться Громовой на меня и «Колю». Никник тоже увлёкся играми, но он всё в танчики по старой памяти резался. Громова сказала:

– Стёпа завис. Заменяет реальность. Это всё из-за проигрыша.

– Но я не проиграл.

– Но чувствуешь, что застопорился? – спросила Громова.

Я встрепенулся, оторвался от компа:

– Чувствую, – как же тяжело далось мне это слово.

– Вот. Чуйствую, – передразнила Громова. – К логопеду ходишь?

– Хожу, – буркнул я.

– Хозу, – передразнила Громова. – Хози. А то поздно будет.

– Не надо ему хозить, – сказала вдруг Алёнка. Алёнка в то время вела себя как настоящий мой друг, самый преданный, она совсем перестала капризничать.

– Это почему это – не надо хозить?

– Стёпа разговаривает как Маша из фильма.

Алёнка любила фильм про дикие гитары, там девочка шепелявила точь-в-точь как я.

– Ничего, ничего, – твердила Громова. –Надо переходить в современное пятиборье. Хотя бы попробовать.

 

Последнее время мама всё больше раздражала меня своей категоричностью во всём. Никник объяснял: это от того, что мама – детский тренер. Если бы она себя вела по-другому, то дети не стали бы слушаться, а родители – перестали доверять.

– Простой пример, – оправдывал Никник маму. – Алёнка. Активная агрессивная девочка. От неё же в песочнице все дети разбегались. Особенно мальчики. Ну разве кто-нибудь, кроме мамы смог бы её воспитать? А ведь она теперь очень приличная девочка, и в школу её твою отдать будет не стыдно.

– Да это не мама, это бассейн, вода, так благотворно действуют, успокаивающе на мозг и организм, – я злился и спорил специально.

– Нет. Это мама. А всё потому, что мать у тебя – необыкновенная! – Никник по-прежнему всем восхищался. Я взрослел и всё больше задавался вопросом: что происходило в жизни Никника до нашего появления в его жизни? Что такого произошло в его жизни, если он радуется и восхищается вполне себе заурядными вещами? Чем старше я становился, тем больше догадывался, что в жизни Никника, по всей видимости, были какие-то тёмные, а может и чёрные страницы. Я не удивился бы, если бы узнал, что Никник – совсем не белый и пушистый, каким кажется. И откуда это церковное рвение? Почему он так истово молится и бьёт челом на службах в церкви? Неужели за Алёну и нас с мамой? Мне в это не верилось. Я и сейчас думаю, что он замаливал свои прошлые грехи и чёрные делишки, о которых ни я, ни мама – да и никто! – никогда не узнаем. А вот его друг Артемий Иннокентьевич, бывший директор бассейна, наверняка знает. Но никому не расскажет.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: