Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава двадцать шестая. Очередное удачное начало

26 Очередное удачное начало

 

Громова в мае свозила меня на Первенство Москвы по троеборью, там я вошёл в финал. Стрельба меня подвела. Но в сборную я пробился. Запасным. Я встретил там двоих парней и девочку из тех, с кем начинал. Они очень мне обрадовались, щупали мой пресс и мускулы. Они все были худые, а я – мышечный.

– Мало бегаешь? –смеялись они.

– Да, – смеялся я в ответ.

Я спросил у девочки Леры:

– Как ты? Ты же была чемпионкой.

– Ну… чемпионкой Лиза была.

– А где она?

– Ну… не знаю. Давно уже нет её, в смысле – в группе.

– А на соревнованиях?

– И там не видно. Как стрельба добавилась, так она пропала.

– Косая видно.

– Косая.

– А ты-то как, Лера?

– Давно уже пятые-шестые места. Два года как ни с места.

Я помнил Леру хорошо по детству. Она плавала отлично. И бегала быстро. Громова иногда рассказывала о ней, когда смотрела на наш мирошевский Кремль с бокалом вина. Бег у Леры застопорился, случился регресс. С 12-ти лет всё хуже и хуже. За четыре-тридцать бегать стала. А надо из четырёх выбегать. [1] Но Леру спасало плавание. В плавании она давала фору всем. Она плыла прилично и для пловчихи, не то что для пятиборки, минута-три – сто кроль. А плавание по очкам ценится дороже бега.

– Пока тяну, там видно будет, всё-таки до лошади ещё четыре года. Но я уже хожу к лошадкам.[2]

Я помнил: Лера и тогда, до нашего с мамой отъезда, ходила к лошадкам. Папа её всегда приводил. Важный. Да и Лера была важная в детстве.

– Может, у неё ещё что-то и выгорит на уровне страны, – говорила Громова. – На международном уровне с таким бегом нечего ловить.

Стреляла Лера нестабильно, но когда позже ввели комбайн, она стала стрелять лучше. В общем, Лера до сих пор держится в десятке по стране.

Лёха Мюзиев тоже мне обрадовался. В детстве он перешёл к нам из плавания, был противный, пихал меня в воде у бортика, норовил ударить ногой.

– Ты умный, – сказал я ему после рукопожатия. – Во время из плавания ушёл.

– Ну да. Мне там ловить было нечего. Бабушка у меня ЗМС, сразу поняла. Поплавал с пяти до семи лет и перешёл в пятиборье. Мы фехтуем давно. Ты-то как?

Я не стал говорить, что я не точно, просто попробовать приехал. И лошадок я с детства боюсь.

Я был очень рад. Всё-таки трое меня помнили. А когда я стал тренироваться с ними в лагере, в бассейне, так вообще зауважали. Пятиборцы – не пловцы.

Да. Мы поехали в платный лагерь. Пятиборский лагерь был не на дотации, в Подмосковье, очень дорогой и со стрельбищем.

Мама позвонила моему настоящему папе и попросила навещать меня и контролировать в лагере.

Я неприветливо и даже развязно общался с папой в первый родительский день. Ничего из ряда вон, ничего особенного… Громова, предвидя что-то в этом духе, просила меня быть вежливым. Я и был вежливым, но всё это – иронично, с издёвкой. Ирония не исключает вежливость. Полутона и интонации – из них состоит человеческое общение. Полутона во взаимоотношениях, как и полутона в картине, влияют на восприятие. Если с каменным лицом человек тебе улыбается во все тридцать два зуба, то я буду плохо относиться к нему. Если человеку угрюм, отвечает неохотно, а лицо у него доброжелательное, глаза светятся заинтересованностью, а не стекленеют, не «прикрываются» заслонкой, то это хороший человек, просто в данный момент у него свои личные неприятности. Доброта, простота, правда – Никник сто раз повторял мне эту формулу успеха. Я не люблю маски. В спорте нет масок. Там всё оголено, все друг друга ненавидят, но спокойно, без нервов. Не обходится, ясное дело, и без лицемерия. Даже в одной команде спортсмены друг друга ненавидят, но поддерживают, чтобы вместе победить. Это я имею в виду индивидуальные виды спорта. Там команды только на эстафету или на общий зачёт. А в командных видах типа волейбола или ватерполо я не знаю как: ненавидят они там друг друга или нет. Но думаю, что тоже ненавидят.

Тем летом на детском первенстве по троеборью команда нашей спортшколы стала второй на России. На моё счастье лидеры из нашей команды, сразу двое, слегли от инфекции. С температурой. Место проведения соревнований – настолько гнилой сумрачный город, что я до сих пор не верю, что не заболел тавм. В общем, я вошёл в команду, и, что самое важное, отстрелялся хорошо – никого не подвёл. По плаванию я был лидером, это без вопросов. По бегу Громова меня в лагере подтянула. А в стрельбе помог, как ни странно, мой настоящий папа. Он приезжал в лагерь. В первый раз неудачно – я уже упоминал, что ехидничал. Но папа спокойно к этому отнёсся, не обиделся. Во второй свой приезд он вдруг спросил меня про очки. Я специально их надел, хотя вижу в принципе нормально, надеваю только на стрельбу и в кино. Просто у меня один глаз плохо видит, я по идее хорошо вижу другим глазом. Но прицельный глаз у меня почему-то правый, а не левый, хотя я правша, и вот он плохой. Правый глаз я убил до школы. Я читал ночью с фонариком на кухне, переделанной в комнату, опёршись о локоть в кровати. Получалось, что левый глаз смотрел на расстоянии, а правый был ближе к бумаге. Он пострадал и стал близоруким. В общем, надел я очки просто из раздражения на папу. Чтобы как-то от него абстрагироваться, быть на расстоянии. А он стал расспрашивать и сказал, что покажет меня хорошему окулисту. В перерывах между лагерем и Первенством России я съездил с папой в центр, на Фрунзенскую, в какой-то крутой кабинет, с разнообразными дисплеями – я такого и не видел. Самое странное, что никто мне не капал в глаза. Врач с папой был на «ты». Окулист, симпатичный, молодой осмотрел меня, проверил зрение. Потом врач спросил о мишени и о расстоянии до мишени. Я всё ответил, но позвонил Громовой для подстраховки, уточнить на всякий случай. Врач попросил передать трубку тренеру. Я запомнил один его вопрос:



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: