Сын тренера

Размер шрифта: - +

Часть вторая. В Москве. Глава первая. Обратно

Часть вторая

В Москве

Глава первая

Обратно

 

Я заново привыкал к Москве, чувствовал себя как Эдмон Дантес, высадившийся после побега из тюрьмы на остров, то есть – просто замечательно.

Папа отвёл меня к логопеду в детскую поликлинику. До 14 лет я имел право на логопеда. Логопед оказалась очень знающая. Звали её также, как и тренера в мирошевском бассейне – Татьяна Владимировна. И она тоже работала с инвалидами. С отсталыми детьми. После её занятий они могли прилично писать, говорили более-менее, некоторые и получше меня. Но по картинкам рассказ составить не могли. Где-то я читал, что люди с одинаковыми именами похожи. Не внешне, а по характеру, якобы, звуки одного и того же имени, вибрации воздуха, всегда одинаково действуют на органы, тело и весь организм. Туфта на постном масле. Татьяна Владимировна была вообще не похожа на тёзку-тренера из Мирошева. Татьяна Владимировна – логопед – честная. А другая Татьяна Владимировна, тренер, – нет. Я вспомнил, как из-за её покрывательства внука местного художественного царька, начались проверки бассейна и друга Никника сняли, и скандал чуть не дошёл до СМИ…

На приёме я крепко задумался над тем, как не похожи люди с одинаковыми именами, что даже не слышал, о чём говорила Татьяна Владимировна с папой. Я очнулся, когда папа вышел из кабинета.

– Ну, Степан, – сказала Татьяна Владимировна. – Будешь тренировать язык, делать для него гимнастику?

Мне стало смешно: тренировать язык – это что-то новое.

Логопед объяснила мне упражнения, дала листочки со скороговорками, и сказала приходить к ней раз в неделю. Время получалось утреннее. Но папа сказал, что занятия у логопеда важнее школы. Я сказал папе, что может заплатить и ходить в удобное время – так всегда делал Никник. Но папа сказал, что Татьяна Владимировна денег не возьмёт, она ж на госработе, и время предоставить другое не сможет, она в неприёмные часы работой не занимается, не подрабатывает, то есть, ей работы хватает, а в нерабочее время она ходит в кино и театр, читает книги.

– Образованный человек. Живёт интересно. Справку тебе для школы даст. – папа помолчал и добавил тихим шёпотом: – Муж у неё… как и этот твой, Никник, военный на пенсии.

Помолчали ещё, папа вздохнул и добавил тишайшим шёпотом:

– Я тебе любую справку всегда и сам достану. Не волнуйся. Никому не говори и не злоупотребляй этим.

 

Я не рассказал, как восприняли мой переезд мама и «этот мой» Никник. Нормально. С пониманием. Мама очень уставала с Алёной. Алёна постоянно убегала на улицу играть, пряталась во дворе. Никнику приходилось её выискивать, все волновались. Алёнка стала таскать домой кошек и вонючих котов. Под слезы и истерики котов, кошек и котят отправляли обратно во двор. В общем, капризы, капризы…

За лето Алёнка отвыкла от меня. А ведь до моего отъезда Алёна была ласкова к домашним, ко мне особенно. Но теперь я стал для неё чужой, она стала меня дико ревновать к Никнику, к маме почему-то – нет. Наверное, потому что мама не покупала ей всё, что она захочет, а Никник покупал. Да и котов выпроваживали на улицу по маминому требованию.

– В принципе, ты самостоятельный, – сказала мама. – Не забывай навещать бабушку, деда, общайся с дядьями, если они разговор заведут, не дичись, не отмалчивайся, поддерживай беседу, и пиши мне отчёты.

– Не знаю только, – сомневался Никник. – Правильно Стёпа делает, что уходит из плавания.

– На время уходит. На год, пока троеборье[1], потом вернётся, – сказала мама. – Может там получится победа на Москве, Россию уж не загадываю.

У мамы как раз должна была быть переаттестация в следующем году. Ей кровь из носа нужен был чемпион.

– Может, в команде победим на России, – я верил в то, что говорил.

– Вряд ли. Но у тебя, Стёпа, в беге – большой потенциал. Бег ноги подкачает, восьмисотку сможешь быстрее плыть, – мама обняла меня на прощание.

К февралю я уже перестал шепелявить. Оказалось, что всё дело в шипении. Шипите день и ночь как змея: шшш-шшш и перестанете шепелявить. Главное язык за нижние зубы правильно класть. А я, оказывается, прижимал язык к верхнему нёбу. Переучиться было не так-то сложно. Главное – задаться целью. Как в спорте. А вот правильно произносить «л» оказалось очень тяжело. Но у меня почти получалось. Татьяна Владимировна сказала, что язык не совсем ещё одеревенел, надо не терять надежды. Она отметила, что просто «небо и земля»: каким я пришёл в сентябре и как я говорю сейчас, без свиста и без «фе» вместо «шэ». Я сам себя не слышал, но, судя потому, что меня перестали передразнивать и улыбаться, когда я отвечал, говорил я без шипящих дефектов, хоть и с дефектной «эл».

В школе было всё отлично. Не сравнить с этой мирошевской чёртовой гимназией. Английский я тянул с двойки на тройку, но учительница не бесилась. Папа стал оплачивать мне репетитора.

Историю вёл мужчина. И не говорил гадостей про большевиков. Он начинал каждый урок с одного и того же:

– Для чего, товарищи, мы учим историю?

– Для того, – хором отвечал класс, – чтобы не повторять исторических ошибок.

– Правильно дети, – говорил историк и начинал урок. – Чтобы учиться на чужих ошибках. Не станете политиками, в быту история пригодится.

Мне нравился историк Сергей Генрихович, он не нёс требуху о пользе знания вообще и образованности. Он давал свой предмет как практический.

 

[1] Четырёхборье (прибавляется фехтование) начинается с 14 лет, а полное пятиборье – с 18



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: