Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава третья. Предложение

Глава третья

Предложение

 

Как-то Мирошеве я гулял с Алёной на площадке. На платной детской площадке в парке отдыха. И там была девочка, маленькая, меньше Алёнки. Она подошла почему-то ко мне и сказала:

– А у меня две папы.

Я тогда улыбнулся. А потом увидел этих двоих пап. Помладше, тот, на кого малышка была похожа, был, по всей видимости, прошлым папой. А папа номер два, не родной по крови, был постарше, молчаливый, хмурной и строгий. Тогда же, сидя на лавке, слушая смех и плач детей, я вспомнил, как к Алёнке приходила массажистка и рассказывала аналогичный случай: приходит она делать массаж, а у ребёнка – два папы. Оба за столом сидят и развлекают дитя, звенят погремушками, пока ему массаж делают. Массажистка это поведала как абсурд, и Никник с ней был согласен. Сидя на скамейке тогда, я тоже испытывал удивление. Как так? Вдвоём гулять с девочкой? Родной отец приехал навестить, а отчим не доволен, но терпит…

По жизни же так оказалось, что у меня три папы! Мой родной папа, к которому я вернулся и чью фамилию я ношу; Никник – если бы не он, я не знаю, какое бы у меня было школьное детство, он всё для меня делал, ни разу не прикрикнул даже. А третий… Евгеньич, Степан Евгеньевич, в честь которого, я так подозреваю, мама меня и назвала. Евгеньич был маминым увлечением молодости, он стал моим наставником потом в триатлоне. Так что я смело могу всем говорить, что меня воспитывали три мужчины. Они были разные, но их объединяло одно – любовь (прошлая или настоящая) к моей маме.

 

Евгеньич работал на пятиборье с мелкими. Его обожали все мамашки. Он общался с ними со всеми. Это редко бывает среди тренеров. Обычно тренеры начинают разговаривать с родителями вне собрания, если видят, что семья настроена серьёзно, а ребёнок – в лидерах. Громова рассказывала мне, что, когда Евгеньич пришёл только в спортшколу, он точно также разговаривал с родителями. Все думали: молодой, по глупости. А он – нет. С любыми дурочками, у которых дети абсолютно бесперспективные, он разговаривал. Просто у него был такой характер. Он всё объяснял (он закончил институт физкультуры, дневной, с красным дипломом), про технику и растяжки, про другие виды спорта, которые не совместимы с плаванием. Например, бокс Евгеньич считал несовместимым с плаванием, потому что рука ставится как-то не так. Я подумал: может, мне не удалось добиться в плавании успехов, потому что я ходил на самооборону. Я даже задал Евгеньичу этот вопрос. Но он не ответил мне. Он – общительный и приветливый, компанейский, отзывчивый, альтруист – не поддерживал разговоров, если они касались моего пребывания в Мирошеве. Но я видел, что он в курсе всех моих прошлых удач и неудач – Громова всё ему докладывала по приезде.

В общем, как-то зимой Евгеньич в очередной раз распинался в холле перед дурочками-мамашками, половина из которых, и даже две-трети (не они, дети их) бросят занятия через год-два, когда ребёнок научится плавать, но не научится проигрывать на соревнованиях, или переведутся на абонемент. Евгеньич объяснял мамашкам что-то, а я, злой, вкатил свой байк в помещение. Евгеньич бросил на мой велосипед быстрый взгляд, и вся группа родительниц обернулась на меня. Возникла лёгкая пауза. Евгеньич попрощался с родителями, подошёл ко мне:

– Ты что это с велосипедом?

А я был зол. Я оставлял байк обыкновенно в будке охранника на стоянке. Стоянка была платная, десять рублей. Но у меня же не автомобиль – велосипед. И я свой! Но в тот раз охранник вдруг потребовал и с меня десятку. Я был взбешён. Я всё это рассказал Евгеньичу. А он меня спросил:

– Ты для поездок на тренировки купил такой велик?

И тогда я рассказал, что это уже второй байк, что я гонял по шоссе в Мирошеве, а здесь еду от дома и обратно, и всегда по тротуару – народу по маршруту совсем мало шастает.

– За сколько десятку катишь?

Я посмотрел на часы-секундомер, подарок Никника, назвал время.

– Это по льду? Сейчас? – удивился Евгеньич.

Я говорю: да.

– Гонишь? – не поверил Евгеньич, в смысле: врёшь.

– Да вот же, – я показал ему табло часов и распределение скорости по участкам.

– Пойдём-ка, – сказал Евгеньич и покатил мой велосипед в инвентарную комнату.

– Не торопишься?

Я всегда приезжал пораньше, чтобы раньше других начать ОФП и раньше уйти в тир, я любил стрелять в одиночестве, меня это успокаивало, а потом, когда другие в тире, я шёл на бортик разминаться. Все-то после тира сразу в бассейн сигали, я – никогда. Но в тот раз я сказал Евгеньичу:

– Не тороплюсь.

– Ты не хочешь в триатлоне поучаствовать? – спросил Евгеньич. – С таким временем на велосипеде у тебя все шансы есть. Плаваешь ты прилично. Бег подтянем, если что. А?

Я обещал подумать, рассказал Громовой, но она сказала, что успеется, и что не надо распыляться.

– Степану Евгеньичу скучно одному, кризис среднего возраста, слышал?

– Неа.

– Вот он тебя и подбивает по соревнованиям поездить.

И я забыл этот разговор. Тем более, что больше охранник с меня ничего никогда не требовал, и даже сам стал на улице забирать у меня велик, и ввозить к себе в будку.

Но Евгеньич ещё раз напомнил мне, когда я возвращался с тренировки. Мне даже показалось, что он дожидался, когда я выйду, чтобы поговорить.

Он спросил:

– Неужели после тренировки поедешь?

– Я бы с удовольствием не поехал, – сказал я честно. – Но в автобус всё равно не пустят.

– Это да… – рассмеялся Евгеньич . – Москва – не велосипедный город. А вот в Подмосковье нет турникетов в автобусах. Кондукторы пускают без проблем... Почти везде.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: