Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава четвёртая. Папа

Глава четвёртая

Папа

Папа! Мой папа! Как он был не похож на активного Никника. Папа много читал. Но иногда во время чтения, когда он сидел на кухне, он как бы отключался. Почитает, остановится, замрёт, посмотрит в окно, закурит (курил он совсем мало, тонкие белые дамские сигареты). Вдыхает дым, выпускает его в открытое окно, думает, молчит, грустит.

К весне я перестал стесняться папы, вполне с ним подружился. Однажды в шутку спросил его:

– Папа!

– А? – папа встрепенулся, как будто его вытащили когтями из привычного родного мира в мир не родной, дикий и чужеродный.

– Папа! О чём ты думаешь? Не хочешь, не отвечай.

Папа почти легко вздохнул и просто сказал:

– О смерти. Весной всегда хорошо думается о смерти.

Он сказал это так просто и обыкновенно, что мне стало дико, неспокойно, страшно. Весна – победа жизни над смертью. Пасха – Воскресение Христово. А мой папа? О чём он думает в такие погожие дни, когда только-только проклёвываются нежные листики и благоухают фруктовые сады?!

– Ты, смотрю, в церковь ходишь? – спросил папа.

– А как ты узнал? – удивился я.

– Ты пришёл от тебя ладаном пахло. В декабре, в пост, в среду-пятницу кашу себе на воде готовил, овощи тушил.

– Припускал, – сказал я. – Тушить – это долго, а я чуть-чуть. Это называется – припускал.

– Всегда по средам и пятницам, – продолжал папа.

– Хожу, – сказал я, – в церковь. – Но мне в ней не очень комфортно.

– Людей много?

– И это, – я не хотел говорить о причинах. Мне не нравилось, что столько дорогих иномарок у церкви, да и вообще много что мне не нравилось. У меня же было с чем сравнить, в Мирошеве было не так.

– Ты ходи, Стёпа, если веришь. Это помогает.

– В чём, папа? – спросил я.

– В психосоматике… – вздохнул папа, помолчал и добавил ободряюще: – Ты читай молитвы про себя, помогает.

– А ты? – спросил я.

– Что я?

– Читаешь молитвы?

– Ты за меня не переживай, Стёпа. Я – нормально, – и папа улыбнулся так, что, казалось, он сейчас расплачется.

Что-то тяготило папу, я не мог понять что. Папа был всегда спокойный, грустный, благородный, говорил спокойным не тихим-не громким, таким медитативным успокаивающим голосом. Все соседи удивлялись, что я – его сын, мы с ним совсем были не похожи. Ростом только…

Папа не прерывал меня, в отличие от Евгеньича, когда я рассказывал о Мирошеве, маме и Никнике. Но почему-то именно папе мне меньше всего хотелось об этом рассказывать. Но приходилось. Тяжело сидеть вместе и молчать. Приходилось говорить о чём-то. В основном мы проводили время каждый в своей комнате, но иногда, обычно в субботу вечером, я готовил на кухне, и папа приходил (если он был не в смене), хотя я его не звал. Папа сидел, читал книжку или просто слушал тихо радио. И под радио иногда что-то спрашивал. Я ему отвечал. Я рад был поболтать, я никак не мог привыкнуть, что говорю хорошо, только звук «л» – дефектный, но совсем немного. Я и осенью, вернувшись из Мирошева, старался по привычке подбирать слова с мягкими «р» или совсем без «р», старался меньше употреблять слов с шипящими и свистящими. А потом вдруг вспоминал, что я же теперь нормально говорю!

 

И вот, после того, как я привёз в Москву прошлогодние бутылки с сидром, часть отнёс Громовой, а часть оставил дома, папа спросил:

– Это что в баре у нас появилось?

– Это вино. Ты не бойся, я не купил. Я сам вино ставлю, пап.

– Как – сам? Я думал, ты только печёшь.

Я рассказал, как ещё в начальной школе увлёкся винами.

– То есть пить, не пьёшь, а ставить ставишь?

– Ну да, – и я рассказал о своей неприличной мечте стать барменом. Потом предложил: – Хочешь вино попробовать?

Папа подумал, посмотрел на меня и сказал:

– Пожалуй.

– Я достал свой виртуозный штопор, быстро откупорил бутылку, налил в бокал для виски (других на кухне не было), закрыл бутылку. Папа профессионально, мастерски поднёс бокал к губам, поводил его перед носом:

– О! Насыщенное. Но: я сладкое не особо, Стёп, извини, – сказал папа до того, как попробовать.

– Подожди! – Я побежал за другой бутылкой, где у меня было вино другого состава, полусохое.

Я налил папе во второй бокал более кислое вино, если так вообще возможно характеризовать сидр.

Папа пил маленькими глотками, заедая рыбным салатом.

– Хорошее вино. Спелое.

Я рассказал папе, что всегда ставлю одну бутыль послаще – Громова и мама любят послаще.

– То есть ты перебарщиваешь с сахаром? – спросил папа.

Я удивился, что он знает технологию.

– Наоборот. Я в полусухом недобарщиваю. Третью порцию не засыпаю.

– То есть, ставится вино и в него засыпаются три порции?

– Ну да. В течение недели три порции.

– А в это, – папа поднял бокал. – Не досыпаешь?

– Да. Третий раз не сыплю песок.

– Как интересно, – сказал папа. – Хочешь: ставь вино и здесь. Галине Алексеевне, ведь, нужно?

– Да. Она пристрастилась.

– Ну вот. Ставь. Места-то много.

– Соковыжималка нужна.

– У меня есть, – сказал папа. Коробка на балконе. Мне частники подарили.

Тут надо сказать, что пациентов по «скорой» папа называл пациентами. Но папа ещё подрабатывал частно. И это уже были «частники». У папы сложилась неплохая репутация у больных- сердечников, так называемое сарафанное радио. Обычно папа оставлял свою визитку домашним сердечника, которого забирала «скорая». Но он не всем давал, а если видел по обстановке в квартире, что семья обеспеченная. Ну и конечно он просто писал номер больницы на обратной стороне визитке, и так между прочим, говорил, что бумажки нет, вот он на своей визитке и пишет. Иногда перезванивали. Так у папы появилась частная практика. Кардиограмму он снимал сам, у него был аппарат. А если нужны были ещё обследования, он направлял к своим специалистам, знакомым ещё по студенческим временам, которые работали в государственной больнице в кардиологии. Иногда папе звонили и ночью. Он собирался и ехал. Но это случалось редко. Днём, в свои выходные (работал папа сутки через трое) папа тоже иногда выезжал по звонку. Он никогда не говорил, куда. А когда возвращался, давал мне купюру и долго мылся в ванной. Он говорил, что так снимает с себя негатив. Вообще, если папу начинали приглашать частно, то потом приглашали ещё и ещё. Реабелитация после инфарктов – дело не быстрое, но и не такое медленное, как после инсультов. Я спрашивал папу: в чём секрет долголетия, как уберечь сердце. Папа говорил, что нового ничего не придумано, и лучше всего, если не вдаваться в подробности, следовать заветам великого кардиолога начала прошлого века. Тот кардиолог лечил пациентов работой. Люди на его больничном дворе пилили дрова двуручной пилой. Папа говорил, что надо во всём знать меру, не злоупотреблять препаратами.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: