Сын тренера

Размер шрифта: - +

Глава тринадцатая. "Не дружи!"

Глава тринадцатая

«Не дружи!»

 

Дядья приехали рано утром к нам с папой домой и сказали:

– Пошли на Крещение окунёмся.

– Не могу, – сказал я. – У меня универ.

– Окунёшься и поедешь в универ свой.

И я пошёл с дядьями в парк, к проруби. Ещё было темно, все стояли одетые и ждали батюшку. Я заявил, что ждать не могу, окунулся, оделся и побежал обратно. Я боялся разговора с дядьями. Но он состоялся вечером, когда они притащили святую воду.

Оказывается, бабушка с дедушкой отказались брать у них даже святую воду, отношения дошли до нуля. Вот дядья и использовали меня, как пересылочный пункт.

– Стёп! – просили они. – Ну хоть ты объясни дедушке: что ему стоит – дачу продать? Он из-за этой дачи инсульт заработал. (Это было правда, дедушка ругался с соседями, у него там целая война шла с соседями, но он и сейчас не сдавался, вёл себя стойко и смело. Непонятно, правда, ради чего.)

– Вы достали, – говорю. – Со своими уговорами. Не продаст он дачу и всё тут.

Дядья ушли ни с чем после двух часов переговоров. Я стойко держал позицию дедушки. Он радовался этому, вообще дедушка мне был всегда рад. От дядьёв ничего не принимал, а от нас с папой – всегда всё принимал с радостью. В основном это были продукты или моя стряпня. Вино я специальное ставил для дедушки, на травах, лечебное, с добавлением спирта, что-то вроде настойки. Мама давно уже не была в Москве, она и перепоручила дедушку мне.

После нервотрёпки с дядьями я долго не мог заснуть, потом почувствовал, что поднимается температура. Папа был на «сутках». Я не стал его беспокоить. Ночью у меня начался бред. Мне привиделось, как я бегу вместе с Василём и обгоняю его. Утром температура спала, я проснулся весь мокрый, и озадаченный… Что это было за видение или просто сон?

Полубольной я поплёлся в универ на экзамен по «зарубежке». Сдал на «уд». Но меня это не расстроило. Я «зарубежку» любил меньше, чем нашу литературу.

Я был озадачен сном.

Весной в универе проходил кросс. Мы ездили на стадион, но бегали трёшку по парку. Конкурентов у меня не было, я блеснул. Кафедра физвоспитания наконец присмотрелась ко мне. Подарили настольную лампу, на доске объявлений повесили моё фото и отчёт о кроссе, какой-то сморщенный аспирант пригласил меня в аудиторию и взял интервью для сайта. Я рассказал о плавании и триатлоне, немного о троеборье. Девчонки с потока поздравляли, улыбались, строили глазки. Я вежливо отвечал на поздравления. Девчонки предлагали мне сходить в едальню или, на худой конец, в столовку: посидеть, поболтать, «отметить», но я отказался. Про себя я называл девчонок «курятник». Они мне не нравились. После того, как стали строить мне елейные рожи, ещё больше разонравились. Я был серьёзно озабочен тем, чтобы познакомиться с девушкой. С хорошей девушкой, желательно спортменкой. Но учёба отнимала много времени, ещё курсы самелье. И ничего в моей личной жизни не менялось. Я стал бегать утром и, когда получалось, вечером, чтобы как-то успокоиться.

Летом после сессии я поехал в Мирошев. Мама с Алёнкой только-только начали собираться в лагерь. И мы весело проводили время. Никник с восхищением рассказывал, как легко Алёнка прижилась в самой плохой школе Мирошева, на Иголке, где в неё влюблены все мальчики. Алёна ездила с Никником на какие-то соревнования по самбо, где выступала с мальчиками, и побеждала их. Никник был в восторге.

– Уже руку ломала, – жаловалась мама. – Правую. Ты-то нас бросил, живёшь там со своим Бортовым, Громова только зимой приезжает.

– Мама! У меня же сессия!

– А! Ну да, – опомнилась мама. – Ну как там дядья?

После моего рассказа о бесконечном споре вокруг дедушкиной дачи, Никник вдруг спросил у меня.

– Стёпа! Меня уже спрашивают со «Всеволода Мейерхольда»: собираешься ли ты в этом году?

– Нет, – резко ответил я. И рассказал, как мне специально ничего не объясняли, как меня шпыняли на теплоходе, когда я неправильно оформил шведский стол, как мной помыкали, заставляли перемывать котлы и кастрюли из-под плова.

– Ну и ладненько. Кадры надо ценить, – сказал Никник. – Если такое отношение, значит капитан – никчёмный человек. И тогда, Степан, я тебе одну вещь скажу, только ты не обижайся. – Никник совсем перестал употреблять армейский сленг, полностью заменив его на цитаты из советских фильмов. Меня раздражали люди, говорящие цитатами из комедий Гайдая. А после лекций по стилистике текста, я понял, что это всё люди – пустышки, без своих мыслей.

– Значится так, – продолжал Никник. – У нас тут затевается грандиозный день Физкультурника.

– Как так?

– Кросс на трёху, на три кэмэ.

– И что? – я встрепенулся, я вспомнил крещенский сон.

– Можешь поучаствовать.

– Да, – поддержала Никника и мама. – Это было бы хорошо. Василь Рочев тоже участвует и его друг Миша, и Ростислав. Помнишь Ростислава?

Я всех помнил, но бегать, тем более соревноваться с ними, не собирался. Я тяжело молчал.

– Это всё в прошлом, – сказала мама. – Обиды, скандалы.

– Да, – сказал Никник. – Надо мирно жить. Надо пытаться наладить отношения.

– С кем? – не выдержал я. – С этими поселковыми налаживать отношения?!

– Понимаешь, Стёпушка, —сказала мама. – Василь этот скоро…

– Ну не очень скоро… лет так через пять, шесть, – встрял Никник. –



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: