Там, где гаснут зори.

Глава 1. Ночной полёт.

 

Пастырь из Архарита.

 

Куда пристроить рукопись начинающему прозаику? Этот вопрос волновал многих, вставших на тернистый путь писательской славы. Вот и бьются умы, словно рыба о лёд, неся сокровенное в массы. Чахнут, теряя время и силы. Свежести ищут, ветра.............                                                                                                                                                             Но с ветром родится Дождь..............

 

 

Все упомянутые и действующие лица повести вымышлены, любое сходство их с реально-существующими людьми - не более чем, случайное совпадение.

 

 

Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я.

Рождение идола.

 

….Как он в копоти жил,
Не петлял, не кружил,
Верой-правдой служил
Ветру, настежь душу.
Как он солнце нашёл,
Да по звёздам прошёл,
Я-а-а, тебе расскажу,
СЛУШАЙ:

Алиса.  «Дурак и солнце».


 

Г Л А В А      1

 

Ночной полёт.

 

 

Его Величество Мрак, властно раскинувший бездонные опахала ночи, в едином порыве погасил едва ли не все очаги точечного сопротивления, в витринах оконных зрачков, струивших, пусть робкий, едва заметный, но всё-таки свет. Свет от стеариновых ламп, в массе своей пользуемый жителями вечного города. Казалось всё, ещё мгновенье, ещё миг, и мир погрузиться  в вечный хаос, не оставляя ни единого шанса сущему. Но город жил. Жил, несмотря на безудержный гнев стихий. Ведь там, на самом краешке сути, алел последний, отчаянно упорствовавший тьме, огонёк, пугливо озарявший, внутренний мир комнат. И тогда, Мрак призвал в союзники непогоду, обрушившись на последний оплот цивилизации всей мощью взыгравшей стихии............

 

Но хозяину мятежной комнаты, бездумно тонувшему в драповом кресле, с битыми  временем подлокотниками, были чужды погодные страсти. Находясь  в состоянии близкой комы, он, где-то плыл, рассеяно изучая носки собственных, давненько нечищеных туфель. Рядом, на крышке письменного стола, а так же на истёртых досках, не знавшего тряпки пола, пылились фрагменты последней неизданной повести, отторгнутой литературным братством.

 

 Впрочем, страницы несчастной рукописи покоились не только на грязном полу и рабочем месте творца. Основная часть никем не оценённой прессы утопала в кресле, непосредственно под царственным тылом очередного, не пришедшегося ко двору литератора. Мятые, исписанные крупным, неряшливым шрифтом страницы, негромко шептались, казалось, выражая скорбь созидателю. Но  тот, сломленный чредой житейских невзгод, оставался глух, по-прежнему находясь  в состоянии полного внутреннего размежевания.

 

- Ничтожные!– То и дело, восклицал он, продолжая подобно маятнику часов дробную нутацию. – Где ваше прославленное чутьё, ваш охотничий нюх господа? Вы! Не пропустившие ни одной жалкой поделки, отринули вещь. Вещь! Способную возвеличить ваши чёрствые души. Как вы могли не принять рукопись?! Ну, как вы могли???……….

 

 Именно так рассуждал Юрхин Парфутович Зугг, бездумно утюжа посредством тощего зада, рождённое в муках детище. Детище, которому, невзирая на крайние нужды, извечный  кризис, повальную дороговизну цен, и всякие прочие тяготы, было отдано четыре долгих года жизни. Четыре! Тогда как иные мараки, кропают свои графоманские пьески, всего лишь за квартал. И ничего! Живут, в полной мере наслаждаясь жизнью. И что удивляет, печатаются!

 

- Э-хе-хе! – В который раз клеймил судьбу Юрхин Парфутович. – Выходит, не быть мне услышанным. Не быть…….

 

А дождь всё хлестал в окна затихших, будто в суеверном страхе домов, разрывая барабанные перепонки яростными раскатами грома. Он безумствовал в своём величии, являя городу беспредельную мощь, он выл, упиваясь  могуществом, он сеял гроздьями молний. Он, взывал к поединку. Жёсткому. Беспощадному. До конца….

 

И Юрхин Парфутович глубоко вздохнув, в несчётный числу раз за эту долгую ночь, решился принять вызов. Скользнув к подоконнику, он, звонко щёлкнул шпинделем, шумно потянув на себя ровный, укрытый мерными слоями лака створ.

 

Бесстрашно явив ветру усталое, полное ранних морщин лицо, литератор внезапно познал всю мощь непогоды. Ураган, ворвавшийся внутрь, смахнул с полок, ряды фарфоровых фигурок. Фигурок, которые с неуклонным упорством покупал Юрхин Парфутович, невзирая на строжайшую экономию крошечного бюджета. Фигурок, служивших ему, в некотором роде музой, на ратном поприще литераторских нужд. Но самая тяжкая участь постигла несчастную рукопись, затеявшую безудержный хоровод.  Казалось, неясные вереницы строк рвались из бумажного плена, туда, где отыщется тот единственный, способный оценить непризнанный никем труд.

 

 Ещё миг, и страницы стаей белоснежных птиц, ринулись в распахнутое окно. И уже там, в свете мерцавших зарниц, скользнули прочь, больше не надеясь на милость породившего их творца. Впрочем, господину созидателю было не до своего детища. Он тоже полез на узкий подоконник, всей полнотой чувств, ощутив благостную прохладу ветра. И сдерживая рвавшийся наружу крик, осознал, что нет ничего дороже полной, ни с чем, ни делимой свободы. Свободы, ради которой можно и умереть. Ведь только там, среди множества звёзд, он станет велик и счастлив. Тогда как здесь, на забытой Богами земле, ничтожен и нищ. И Юрхин Парфутович Зугг, непризнанный мастер пера, окинув пространным взором, уплывшую вдаль мечту, бесстрашно скользнул в вечность………

 

 

***********************

 

Всю сознательную жизнь, проживал Юрхин Парфутович, по причине скудности жалования и извечной нехватки денежных средств, в маленькой, убогой комнатке, что ютилась под самой крышей пыльной шестиэтажки. Из окон которой и началась вся эта история. Служить приходилось в ничем не примечательной конторке, с улицы Славных Пекарей, в скромной должности младшего клерка. Денег, как водиться, не хватало, и Юрхин Парфутович  подвязался ваять статейки на ниве литературных изысканий, благо, что полученных в ранние годы знаний хватало.  Да и желаньице, про запас имелось.



Алексей Зайцев

Отредактировано: 01.12.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться