Там, где гаснут зори.

Глава 4. Аз есмь Вахрамеев.

 

Г Л А В А       4

Аз есмь Вахрамеев.

 

 

Государство Сайбирия, куда довелось ухнуть уважаемому Юрхину Парфутовичу, занимало едва ли не добрую треть восточного континента. Непочатые богатства природного угля, золота, нефти, газа, лесных угодий, делало его лакомым пирогом в алчных глазах конгломерата западных промышленников. Что всё больше терзало их непомерные аппетиты. А тут ещё Народно-Трудовой фронт активировался. Не сам по себе конечно, а исключительно посредством людских масс. Всё честь по чести. Так вот, он, тоже не сидел на месте, по крохам искореняя зажравшихся буржуинов.

И что особо поучительно, никто толком и не заметил ухнувших в стране перемен. Ну да, какой-то фронт. Мало ли их было? Всех и не упомнишь. Профсоюзы опять же, тоже ни ком с горы. И не такое видали.  А, что в остатке? Бардак и хаос! Для богатеев понятно, остальным лишь прибыток.

 

И хватило-то, всего пары-тройки сознательных персоналий, которые мытьём и катаньем перетянув «одеяло» на себя, легко сумели перевести пограничную стрелку, в сторону только своих, далеко идущих планов. Правда, до той значимой даты, им умело приходилось маскироваться под алчных чинуш, ничем не выделяясь из общей стаи. Что в конечном счёте дало свои положительные всходы. За пятнадцать минувших лет, со времён известного пленума, неугомонная троица, путём лести, шантажа и вала интриг, забравшись по правительственной лестнице далеко верх, основательно подчистила ближайшее окружение, избавившись от откровенного ворья, карьеристов и погрязших во лжи хапуг. Надо отдельно выделить, что избавились не самым гуманным образом. Всевозможные пытки, казни, и каторга, стали обыденным делом, в стране победившего Равенства. Правда, пока это касалось лишь явных казнокрадов, алчных взяточников, и прочей швали, заполонившей  все эшелоны власти.

Но аппетиты крепчали, и на плаху потянулись тысячи, добровольно жертвуя кровно нажитым. Раскаявшихся миновала столь грозная участь, и последние, прочно осев на каторгах и стройках государственной значимости, безвозмездно укрепли собственной кровью и тяжким трудом, тылы любимой Родины. Кстати, ближайших родственничков, пусть много и не уличённых в кражах, тоже касалось.

 

 Ещё одно новшество, шокировшее толерантно настроенных соседей, это искусственная депривация детородных начал, всех без исключения криминально повязанных личностей. Как уже отбывших, так и только собравшихся приобщиться к тонкому миру тюремной романтики. Подобный способ санации морального и физического духа общества, касался также  многочисленной хартии законченных наркоманов, откровенно запойных личностей и прочих деклассированных организмов.

 

За прошедшие годы со времени Красного Пленума, как его любовно прозвали в народе, в стране много чего изменилось, и надо отметить в лучшую сторону. Конную тягу удачно подменили моторы. То были  первые легковые авто, бортовые грузовики, и даже неказистые автобусы, внешним видом больше напоминавшие гигантских жуков, которые пыхтя и отдуваясь громоздкими двигателями, развозили рабочий люд. А недавно появились и трамваи. Пока ещё нескладные, с  грубыми, сбитыми по краям боками, они, шумно звеня колокольцами, колесили по улочкам города, разгоняя бродячих собак и кошек. Повальная телефонизация опять же. Но главное, пусть незначительно, но повысилось благосостояние горожан, на час сократился рабочий день, исчезла инфляция, девальвация, деноминация, и прочие напасти недавнего прошлого, изрядно попортившие кровь трудового люда. Как говориться, жить стало лучше, пить стали чаще.

 

И естественно, на все эти «непотребные безобразия», без дробного скрежета в стёртых до основания зубах не могли смотреть западные соседи, денно и нощно чиня преграды Народному Фронту. Постоянные стычки на границах и всевозможные провокации, были непременными атрибутами событий последних лет. И что напрягало особо, содружество Нетрудового Капитала, исходя смрадной желчью, мохнатой лапой постепенно стягивало узелок на горле дерзкой республики. Именно по этой причине Юрхин Парфутович, как яркий представитель оголтелой буржуазии и получил такой холодный приём, в лице народной милиции, а равно, пламенного борца с мировой контрой, товарища Кутугиса……..

 

Раннее утро следующего дня встретило Зугга ощутимой прохладой. Оченно знаете ли хотелось покрепче укутаться пуховым одеялом и, словно ребенок, поджав ноги к груди, дождаться, пока первые лучики солнца основательно прогреют остывшее за ночь тело. Погоды, скажем-таки,  стояли не летние. Из приоткрытой форточки ощутимо задувало, вороша на лаковой крышке бюро страницы вчерашних газет. Да и небо, с того места, где изволил нежиться литератор, виделось темнее обычного.

 

- Не иначе дождик займётся. – Сделал неутешительные выводы Юрхин, нехотя поднимаясь с кровати.

 

Откинув тонкое шерстяное покрывало, он поспешил в ванную комнату, надеясь привести форму лица в надлежащее моменту состояние. Спустя пять долгих минут, сунув любопытный нос во чрево хозяйского холодильника, Зугг выудив оттуда картонный пакет кефира и кус вареной колбасы, обстоятельно приступил к завтраку.

 

- Схожу сегодня в театр, или там клуб какой. Литераторский. – Решил про себя он, в охотку терзая хлеб, облепленный толстым слоем любительской колбасы. – Глядишь, чего новенького выплывет.  И вообще, просыпаться пора, хватить старым жить!

Впрочем, думы длились недолго, со стороны зальной комнаты послышался неясный шум.

 

- Приехали! – Встрепенулся Юрхин. – Никак, Бразговей пожаловал? Рановато что-то. К концу недели, разговор был. Может, привиделось? Пойти поглядеть? – Проворно вскинувшись с табурета, Зугг поспешил в залу.

- Опачки! Никак гость.....

 

 И точно, там, у раскрытого настежь окна, в единственно-целом кресле обнаружился плотного вида тип, нервозно выстукивающий дробь костяшками пальцев по ребру собственного саквояжа. Облачённый в тёмный, твидовый костюм светлой клетки, серый плащ и серую же короткополую шляпу, он, продолжал выводить нечто, напоминающее бравурный марш, сверля чутким взглядом  вошедшего. Что ещё бросалось в глаза, так это мокрая одежда, будто, не далее как минуту назад, угодившая под проливной дождь. Литератор бросил невольный взгляд в окно. Да нет, никакой сырости, даже небо ясное.



Алексей Зайцев

Отредактировано: 01.12.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться