Танцующая Пандора

ФАЗА 1: ХАОС. Глава I «На восходе нового дня»

Людям порой свойственно мечтать, но некоторые вовсе не знают, на чём именно основаны их мысли: может быть, они думали в какой-то определённый момент времени о жизни или смерти, о вечной борьбе зла с добром, о любых из добродетелей или грехов — за основу всегда можно взять всеми любимых «блуд» и «любовь», отчётливо первому противопоставленную, — люди могли думать и о природе в целом — говорят, она портится из-за влияния некоторой части общества, — о моральных или духовных различиях между собой, ведь это всегда будет в приоритете. Людям свойственно и мечтать: у кого-нибудь в голове обязательно засядет какая-либо навязчивая мысль, что-то из разряда «а что, если...»; у других, может быть, промелькнет что-то наподобие ярких, красочных фантазий, ибо многое в мире обычно преувеличивают, но никто и не говорит, что мечты — это плохо. Однако витание в облаках порой так мешает сосредоточиться на чём-то более важном, и, признаться, это несколько разочаровывает. 

Возможно, некоторые из нас просто неправильно истолковывают свои приоритеты, грани возможного, принципы, цели и — конечно же, не будем забывать и об этом — мечты. Наверное, большинство просто не привыкло к тому, что всё всегда следует объяснять: точку зрения другого, увы, не всегда понимают. Рассказывать о чём-либо можно слишком долго, но всегда нужно знать, когда следует остановиться. 

Философские мысли во время такого важного мероприятия — не есть хорошо. Мне стоит заняться более важными вещами, но я никак не могу сосредоточиться: нечто необъяснимое будто бы выбивает меня из колеи, мешая заниматься поставленной задачей. Я не хочу, чтобы меня обнаружили в таком виде. Никогда не бездельничал на подготовках к праздникам, но в этот раз на меня накатила... осенняя хандра? Понятия не имею, чем мне стоит здесь заняться, ведь, кажется, мои однокурсники, живущие в кампусе, уже всю работу сделали за меня — даже как-то неприятно. В животе непонятный и тягучий осадок. 

Друзья склонны верить в то, что я просто ленивый зануда, у которого нет никакой тяги к веселью и приключениям. И, признаться, они были кое в чём совершенно правы, ибо я и правда не переношу подобные мероприятия. Они меня знатно выматывают, и порой я даже не знаю, как себя следует там вести: может, попробовать пообщаться со сверстниками? поискать себе хорошенькую девушку, как и советовала матушка? или же веселиться в компании более старших парней, как всегда учил отец? Я не знаю. Мне не доводилось проверять что-либо из этого; я всегда был не очень общительным и разговорчивым, ведь нахождение в обществе — это явно не моё. 

Чувствую себя скованно даже в библиотеке, когда захожу туда, чтобы застать Сато-тян, которая изредка пишет за меня доклады. Взамен я преподношу ей записи с лекций, которые она пропустила из-за различных научных выставок и подобной деятельности, созданной для умных ребят. Иногда я ей сочувствую: ей приходится столько учить и, получается, у неё нет никакого времени на развлечения. В каком-то смысле я даже счастлив, что не занят подобной чепухой; учусь не хорошо и не плохо, поэтому меня всё устраивает. Да и куда мне до этой отличницы... Что в школе, что в университете — везде у неё высший балл. 

Вдалеке я вижу сидевшую на широком подоконнике Хаяси-тян, просившую всегда звать её Хаяси-сан — но я этого, конечно, не делаю, ибо то, что она старше меня на год, абсолютно ничего не меняет. Я вижу, что она прислонилась лбом к стеклу, но из-за расстояния не могу различить хоть какой-либо эмоции на её лице. Джун всегда была грубой и чёрствой девушкой, чересчур активной, и, честно говоря, она никогда мне не нравилась — особенно после тех оскорблений, которых у неё в словарном запасе всегда было очень много. Однокурсники говорили, что она — личность отвратительная и очень горделивая, толком никого не уважающая и не признающая, но до недавного времени я не хотел в это верить. Ибо Джун Хаяси-тян была действительно красивой и не напоминала кого-то, кто мог бы вести себя так гадко. Она такая же, как и все девчонки, носящие рваные синие джинсы, чёрную майку с надетым сверху полосатым свитером, на котором блестел значок университета Рюкоку. Каштановые длинные волосы у неё, как мне казалось раньше, постоянно были не собраны; она часто убирала их с одной стороны за ухо. Джун лепила себе на нос пластырь, и я до сих пор не могу понять, зачем. Единственное, что мне нравилось в её округлом личике и этой бунтарской внешности, так это её милые веснушки, рассыпавшиеся по щекам и носу, а также её карие глаза. Мне никогда не было стыдно за то, что я её так бесстыдно разглядываю издалека; Хаяси-тян в какой-то степени была мне противна — в частности из-за своего ужасного поведения, — но в то же время я чувствовал нейтральность по отношению к ней. Я раньше не желал узнать то, что было у неё в голове, но, глядя на неё, такую некогда очень открытую, захотелось понять, что случилось. 

Возможно, ненависть со стороны остальных она заслужила. Но я, неспособный на такое подлое чувство, молча кивал головой на очередной всплеск эмоций друга, когда он жаловался на Джун, задевшую его плечом в университетском коридоре. Мне нисколько не совестно за то, что я их никогда толком и не слушал. Единственный человек в Рюкоку, с кем я нормально, но несколько сконфуженно общался, — это Риоко Сато-тян, весьма милая и дружелюбная девушка. Однако мне постоянно казалось, что от неё веет некой грустью и холодом, словно что-то терзает её очень долгое время. Честно говоря, я не умею разбираться в людях; шестое чувство просто подсказывало, что Сато-тян нужна моральная поддержка, которую я не мог ей дать. Это было несколько... угнетающе. Не думал, что самоуничижение заставляет так тосковать. Особенно по семье: доброй матери, читавшей мне сказки про рычарей на ночь, серьёзному и мужественному отцу, который учил меня быть сильным и храбрым, и, конечно, по младшей сестрёнке Маю — она очень чудесная и весёлая девочка. Маю всего одиннадцать лет, но старается вести себя прямо как взрослая: всем читает нотации своим слишком высоким голосом, грозит тоненьким пальчиком и забавно хмурит брови, когда понимает, что её вид вызывает у других смех. Мы любили играть в саду, бегая друг от друга — от широких качелей до огромной горки, где через деревянные ступени прорастали сорняки.