Танец с лентами

Размер шрифта: - +

26. Сейчас

Мы долго смотрим друг на друга. Родственные души читают друг друга без слов, слышала я где-то, чужие даже в разговоре молчат. Есть в этой фразе доля правды, разве что мы и близки, и далеки одновременно: когда мы говорим, то не слышим друг друга; зато в его молчании я отчетливо вижу отчаяние и ненависть.

— Я бы тебя утопил где-нибудь, — признается Герасимов, топая по веранде туда-сюда. — Ты просто неадекватная идиотка, раз пришла после всего, что натворила.

Пожимаю плечами.

— Пустые угрозы. Переехал бы меня вчера на машине, раз так. Почему вильнул в сторону?

— Что? Что за бред? — он морщится. — И в мыслях не было тебя переезжать. Уж не знаю, кто на тебя вчера охотился, но явно не я. Ты мне чужие заслуги-то не приписывай, ага? У меня и без тебя проблем хватает.

Не понимаю. Если в той машине сидел не Герасимов, то кто? Неужели случайность? Впрочем, а мало ли лихачей, которые проносятся перед самым носом и ещё сигналят, если человек идет, по их мнению, недостаточно быстро?

Живот сводит сплошной судорогой от дурного предчувствия. Я закашливаюсь. Герасимов беспокойно смотрит в мою сторону. Далась мне его жалость!

— Раз уж ситуация патовая, — ничего себе, какие он слова знает! — и оба живыми и здоровыми мы отсюда не выйдем, — от этих слов у меня по спине бегут мурашки. — Расскажи вот что. Тебе понадобилось всего три дня, чтобы меня угробить? Или ты это сказанула для красного словца?

Вполне. В первый день разрушила репутацию, во второй — изгнала с учебы, в третий — унизила в глазах семьи. Оборвала все нити, которые были хоть сколько-то дороги этому бесчувственному человеку из прошлого. Другое дело, что план мести зрел во мне долгие месяцы.

Только открываю рот для ответа, как в сумочке заходится мелодией телефон. Полминуты, минуту, две. Он звонил и раньше, а теперь не останавливается ни на секунду — звонок за звонком. Герасимов морщится, но не подходит.

Вдруг опять что-то с «Ли-бертэ»?! Звонить перестает, но приходят сообщения: одно за другим. А мы молчим, и время замедляется. Я зажмуриваюсь, надеясь как в детстве: всё исчезнет, испарится, пропадет. Герасимов же, не выдержав, подлетает к сумке и, вывалив её содержимое на стол, хватает мобильный. Снимает блок. Как раз успевает к новому пиликанью — очередное сообщение.

— Твою мать! — изрекает он, видимо, открыв текст.

— Никит… — я хнычу точно маленькая девочка. — Что там?..

— Твоя подруга мертва. Её убили, — и добавляет на всякий случай: — Я тут ни при чем!

Как убили? Кого, Иру? Или Леру? Мамочки, почему убили? Что произошло?!

Он кидает мне телефон, и я перехватываю его онемевшими пальцами. По веранде плывет горечь табака — Герасимов опять закуривает.

Звонила Лера, и пишет тоже она. У меня замирает сердце, когда я вчитываюсь в крошечные буквы: «Саша, срочно ответь! У нас — беда!», «Саша, кто-то вынул из сейфа все наши деньги!», «Почему Ира не берет трубку?! Где вы шляетесь?!», «Саша… Ирку убили…»

— Можно я позвоню?

Герасимов ощущает безысходность, с которой я прошу об этой маленькой услуге. Последняя просьба жертвы, не более того. Он кивает.

Лера отвечает сразу. Она ревет, и слова плохо слышны:

— Сашка… Сашенька… Я позвонила, а мне… а она… Дом в крови… Говорят, убийство… А наши деньги… Мы разорены… Сашенька… Мне страшно…

— Говори спокойно! — рявкаю я.

Низ живота сводит всё сильнее, скручивает тугими веревками.

А она объясняет: днем её потянуло глянуть нашу отчетность. Зашла в офис, огляделась. Во-первых, её смутил испорченный диван. Во-вторых, наше отсутствие. И почему-то дернуло залезть в сейф, где мы храним основные накопления. В сейфе, припрятанном так, что, как нам казалось, его не найти никому — пусто. Она обзвонилась Ире — тишина. Позвонила мне — тоже. Уж было решила, что это мы нагрели её и слиняли со всеми деньгами, но тут ей перезвонили с мобильного Иры. Следователь заявил, что Ира мертва, и попытался допросить Леру. Та допрашиваться отказалась и, сбросив звонок, написала мне. 

Ира… Как же так… Моя Ира…

По щекам текут слезы. Я захожусь в истерике, скатываюсь в клубок на жестком диване и кричу. Вою, плачу. Захлебываюсь, задыхаюсь.

Герасимов поднимает меня за подбородок, смотрит долгим пронзительным взглядом. Отрезвляющая пощечина.

— Успокойся.

И, перекинув через себя, куда-то уносит.



Татьяна Зингер

Отредактировано: 23.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться