Танец с лентами

Размер шрифта: - +

45. Сейчас

Я прихожу в себя медленно, словно нехотя. В висках пульсирует, гудит в ушах, во рту горько и сухо. Пытаюсь открыть глаза, но они стянуты повязкой. Руки перетянуты сзади веревкой. Я связана?! Мысль толчком врывается в туманный рассудок и оседает в нем. Страх исчезает, уступив место обреченности. Ну вот, опять. Теперь Герасимов решил припугнуть меня похищением...

Сижу на полу, прислоненная спиной к стене. Из щелей дует ветер, холодный и злой. Слышу чье-то присутствие. Человек — хотя я знаю его имя, — ходит взад-вперед, и гул его шагов давит на темечко.

И вновь запах дощатого пола. Мамочки, какой ты не оригинальный. Привозить дважды в одно и то же место — но с какой целью?

— Мог бы придумать что-нибудь новенькое, — шевелю пересохшими губами.

Герасимов останавливается. Молчит. Тишина разбивается о виски.

— А глаза зачем завязал? Думаешь, я не догадываюсь, кто ты? Ну да, это ведь так не очевидно!

В один прыжок он оказывается совсем близко и поднимает мой подбородок. Его пальцы незнакомые, шершавые. Не говорит, но, мне кажется, рассматривает. Я дышу нарочито громко, открыв рот, облизывая губы онемевшим языком.

— Откуда ты узнала? — спрашивает погодя.

Голос мне знаком, но он не принадлежит Герасимову. А кому?.. Голова болит и не соображает, мне кажется, я слышу, как натужно передвигаются в ней шестеренки. Я с трудом фокусирую мысли, которые расползаются змеями.

— Все очевидно, — пытаюсь не выдать непонимания.

Это не Никита, так кто же?! Где я слышала эти чуть капризные нотки?

Мамочки…

— Вадик.

— Блин, как ты догадалась?! — кажется, он восхищен, ну или крайне удивлен.

— Это очевидно, — повторяю с усмешкой, а сама сжимаюсь в струну. — Развяжи мне глаза, если уж в секретности нет необходимости.

Зачем он меня связал и притащил сюда? Что он будет делать?

Его подкупил Никита?

Наверное, своей местью Герасимову я завела какую-то цепную реакцию, поэтому всё, что происходит в моей жизни сейчас: драки, смерти, кровавые драмы и игры со связыванием — всё в черных тонах.

Повязку Вадик всё-таки стаскивает, не сильно заботясь о том, что она врезается в кожу и оцарапывает сначала веки, а затем щеки. Я смаргиваю слезы, перед глазами с непривычки к свету плывет. Различаю недовольно надутые губки Вадика, конечно, ведь мальчик хотел разыграть шоу, а оно не удалось.

— Ну и зачем ты меня сюда притащил?

Говорю, а сама осматриваюсь. Это деревенский дом (опять деревенский дом!), разве что, в отличие от дачи Герасимова, обжитый и уютный. И занавески с оборочками, и скатерка новая, чистенькая, и пол прибранный. И вообще тут чувствуется жизнь, пусть не постоянная, но сезонная. Вон, на нитке под потолком сохнут травы, а на подоконнике разложены грибы.

— Ты богата, — вместо ответа ворчит Вадик и отходит к окну.

— Кто тебе такое сказал?

— Есть люди, — он неоднозначно пожимает плечами. — И пока ты купаешься в бабках, я прозябаю с мамкой и слушаю её вечное нытье. Мне бы перебраться в свою квартирку, — он нервно трогает занавеску, — где я был бы хозяином. Вот, например, хата твоей бабушки — неплохое местечко, а? Пусть и у черта на куличиках.

Ага, то есть бабушка моя, а на «хату» зарится он. Интересное дельце.

Пытаюсь усесться поудобнее, и в сведенных руках колет, пальцы онемели.

— Можешь пытать меня, но квартиру я тебе не отдам.

— Да тебе и не придется. — Вадик, обернувшись, подмигивает, достает зажигалку и смотрит на слабый язычок пламени. — Она и так перейдет по наследству моей мамке, а уж та отдаст её мне. Ну а кому ещё?

Чего-чего? Не рано ли меня хоронить? Впрочем…

Мне становится так страшно, как никогда до сегодняшнего дня. Все догонялки с Никитой были детскими забавами, в отличие от этого. Глаза Вадика воровато бегают, но спина его прямая. Он уверен в том, что собирается сделать.

А что, собственно, он собирается сделать?!

— Ты убьешь родную сестру ради квартиры? — сталкиваюсь с ним взглядом.

Вадик сникает.

— Так надо.

— Кому надо? — с трудом не срываюсь на крик. — Тебе?

Как же мне повезло с родней! Мать безразлична к родной дочери и постоянно мечтает получить с меня какую-нибудь выгоду, братец — будущий убийца. А сама я отравила существование тому, кого люблю больше всего на свете. О нас можно писать книжку и озаглавить её: «Семейка Адамс».

— Нам. Ты не злись, но так для всех будет лучше. От тебя одни неприятности, мамка уже спать боится — вдруг ты среди ночи нагрянешь? И вообще, меня твоя подруга подговорила за неплохие отступные, я не сам… — оправдывается он, зардевшись как школьник.



Татьяна Зингер

Отредактировано: 23.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться