текст

Размер шрифта: - +

7

— Привет, — сказал он за столиком кафе.

Сказал и замолчал.

Со спертым горлом глядя на нее, суетно и томительно страдая в поиске слов. И обмирая от повисшей долгой тишины, глядя в створки рая. Под которыми чернели угольным блеском беспрозрачные глаза, в глубине которых Туяшев терялся в поисках себя.

Она пришла в той же черной шляпе с широкими полями, и белое ушко под бритым виском чуть покраснело на ледяном ветру. В том же длинном черном пальто, скрывавшем — Туяшев мурашками почувствовал их холодность и напряженность — голые ноги. Как немилосердна и безжалостна к себе молодость.

И в тех же синих кедах с истертыми белыми носами, которые вызывали в нем такую дрожь и трепет, какой Туяшев еще не знавал.

Она пила кофе. Туяшев пригубливал коньяк. Она, кажется, не замечала неловкости и повисшей тишины, он маялся и мялся, пытаясь что-то сказать и не умея этого. Смотрел, как она неловко обхватывает толстую белую чашку, и снедался от желания коснуться. Сжать и поцеловать эти холодные детские пальчики с обгрызенными ногтями.

«Я так рад, что вы пришли».

«Марина, мне хорошо с вами».

«Надеюсь, вы простите меня за прошлый раз».

«Я очарован вами».

«Я так скучал по вас».

Говорил и говорил он ей, пригубливая коньяк и не произнося ни слова. А она молчала, пронизывая его растлевающим взглядом черных глаз, обхватывая белый обод чашки призывающе алыми губами.

Пока щиколотки Туяшева внезапно не коснулось холодное, шершавое, трепетное наслаждение. А он будто ждал, в то же мгновение ощутил и отдался ему, горло его сдавило от кислой дрожи возбуждения, разлившейся на языке. Неловкий кончик кеда с распутным наивным детским нахальством обтерся о носок, затягивающий щиколотку, поднялся выше, задирая штанину. Лаская, возбуждая, пробуждая его старческую волосатую ногу.

Туяшев застыл, сжимая бокал. И ощутил горячий ток крови, немую дрожь в сердце и чреслах.

Она, испытующе глядя в глаза сквозь близорукие очки, подалась вперед. И Туяшев почувствовал, что не в силах отвести взгляд от беспощадно жадных ликующих глаз. Таких черных, что он почти не мог различить зрачка. Она все смотрела и смотрела, истомным порывом щекоча его щиколотку, и нелепо наивно кривила люто-алые губы.

— А я шизофреничка. Веришь? — внезапно сказала она. И голос ее, высокий, переливчато колокольчатый, отзвенел во всем теле Туяшева, осев и больно заныв в глубине сердца.

Он не понял, что она сказала. Это кто-то другой, кто-то внутри него в изнеможении отчетливо простонал: «Да какая разница?»

— Не веришь? — черные глаза под вратами рая рассмеялись. И ядно-алые губы тоже.

Она смешно склонила голову набок, с детским непосредственным любопытством вглядываясь в него. Туяшев бездумно зачарованно улыбнулся. А она резко тряхнула головой —  встрепенулись поля шляпы, лизнули шею короткие кудряшки.

— Ну и зря.

Будто потеряв интерес, откинулась назад и отвела взгляд. Отвернулась, засмотревшись на улицу, явив ему нежно беззащитный выбритый висок.

И в тот же момент Туяшев перестал чувствовать ее ногу, носок кеда, ощущать сквозь него холодную прелесть маленьких поджатых пальцев. И с трудом удержался от того, чтобы не воскликнуть: «Нет-нет, подержи еще, не убирай… Потрогайте меня, Марина…»

По пешеходной улице мимо  маленького затерявшегося в извивах старых домов кафе сновали люди. Неслись или удрученно брели в своих мелких унылых безразличных Туяшеву жизнях. На высокой липе оглушительно орали воробьи, официантка бренчала чашками, собирая посуду с соседних столиков.

Упоительно неразумная, несоответственная Улита, чуждая всем, смотрела из своего мира с любопытством, легким недоумением и наивным, сияющим восторгом. Теребя ручку чашки детскими пальчиками, покрытыми болячками, кривя развратные женские губы. Показывая Туяшеву две точки-родинки на щеке и маленький шрам над бледным с нежной голубой жилкой виском. И в отзвуке ее дыхания Туяшеву чудился трепет невинности, сладость распутства, суть непознанного.

— Когда ты ее лишился? — вдруг повернулась она.

И подалась вперед, блеснув глазами, бессердечно распинающими на выставочной доске.

— Кого? — не понял Туяшев. И снова, как полчаса назад, мучительно сдержал себя от того, чтобы не прикоснуться к детским пальчикам, к голубоватым, остро нескладным запястьям.

— Твоей девственности! — громко пояснила она.

Девушка за соседним столиком бросила на них короткий недоуменный взгляд.

А Туяшев, пережив первое мгновение растерянности, расхохотался. И вдруг поймал себя на отдавшейся болезненностью мысли, что смех этот получился каким-то хриплым, совсем стариковским.

— У меня это было очень давно, — просмеялся он сквозь патину царапин на самолюбии.

Но она не обратила внимания.



Сара Бергман

Отредактировано: 08.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться