Теория квантовых состояний

Глава 11. Общежитие

Самое время отдышаться. Завершилась вторая итерация извилистого моего сюжета трудноописуемого жанра. Хотя, как знать, возможно жанр этот напротив известен и прост, и лишь мне доставляет сладкие муки убеждать себя в его оригинальности и сложности. Я мог бы, пожалуй, назвать его менипповой сатирой, так будто бы величали в античности этот эклектический жанр. Красивое витиеватое понятие, бросающее тень интеллектуальности на всякую прозу.

Настала пора вновь протянуть руку помощи упрямому моему читателю, который следуя послушно за каверзами изложения, так до сих пор и не понял, почему регулярно упоминаю я о его, изложения, цикличности. Если внимательнее присмотреться к содержанию, то можно заметить, что с периодичностью в пять глав, я исправно возвращаюсь к своей биографии, подтягиваю нехитрое свое прошлое к отправному эпизоду в столовой. Аналогичным образом, каждые пять глав, я знакомлю читателя с исторической интригой, в которую погружают меня новые знакомцы. Пять глав, таким образом, отмеряют новый виток спирали, итерацию.

Признаться, такая цикличная композиция сюжета кажется мне несовершенной, дерганной и вообще трудной к восприятию. Укладывая ее в текст, я пребываю в некотором конфликте с самим собой, замешательстве, однако лучшего способа записать, зафиксировать свою историю, я не придумал. Поэтому, с ответственностью пообещав, что избавлюсь я от надоедливой этой итеративности, как только прошлое мое сольется с настоящим, придется читателю моему еще какое-то время потерпеть такую манеру изложения.

Рассказ мой остановился на эпизоде, когда Азар, совершеннейше не пострадавший от выпитого вина, закончил излагать мне, а вернее вернул меня из погружения в Новое царство. В отличие от Никанор Никанорыча, который немедленно после первой ступени пропал, Азара по-видимому мало беспокоило, что налечу я на него с вопросами. Он с видимым удовлетворением наблюдал, как возвращаюсь я ото сна, следил за отражением на мятом моем, хмельном лице пережитых эмоций и событий. Я и вправду с трудом приходил в себя. Слышал еще, под острым взглядом Азара, скрежет надвигающейся плиты, чувствовал густую, смрадную жижу каменного мешка Дома смерти.

Зашевелился Николай, и Толя, просыпаясь, механически протер глаза. Постепенно восстанавливались в голове события вечера.

Азар дождался появления осмысленного выражения на моем лице и только после этого поднялся. Он вежливо испросил разрешения откланяться, долетевшее до меня со значительным опозданием. Вопрос его впрочем был пустой формальностью. Не дожидаясь какого-либо подтверждения, он вышел, затворив за собою дверь в личный наш банкетный зал.

Уход Азара ознаменовал собой завершение вечера. Мы проснулись и тут же засобирались по домам. Не возникло и мысли ни у кого о том, чтобы продолжить посиделку, появилась даже некоторая скованность оттого, что чересчур в определенный момент распоясались мы друг перед другом.

Удостоверившись, что с Анатолием мы думаем уже только о том чтобы сбежать, Коля попросил разрешения забрать остатки ужина. В каких-то зарубежных фильмах видел он, что совершеннейше допустимо посетителям просить официанта упаковать недоеденное в специальную, предлагаемую рестораном емкость, пенопластовую или картонную. Мы с Толей тонкостям этим обучены не были и любая попытка забрать что-то домой, казалась нам неприличной. Выдали мы поспешно Коле аффирмацию, что никому из нас ничего с барского стола не требуется, и вышмыгнули из зала. Конфузясь и одергивая себя, прошествовали через главный банкетный зал к гардеробу.

Одевались мы торопливо и молча, хотелось почему-то поскорее покинуть ставшее чужим заведение. Наученный опытом с Катей, я обратился к охраннику по поводу такси, не забыв упомянуть, что еще один наш товарищ, Николай, задерживается, но такси ему тоже понадобится. Служащий открыл перед нами входную дверь и, прежде чем выйти в холодную ночь, я отдал ему жгущую карман золотую карту. Только теперь, вместе с пронзительным уличным порывом ветра, почувствовал я некоторое облегчение.

Такси, внешне не отличимое от обыкновенной «десятки», везло меня по стихшим улицам, свет фонарных столбов рассыпался в мокрых разводах стекол. Я смотрел на серые бордюры и выкрашенные ограждения, выныривающие и снова пропадающие в мареве ночного города, и думал о Энхатоне. Перемежаясь с силуэтами многоэтажек, с уютными огоньками непогашенных окон, я видел перед собой белоснежные обелиски главного храма Атона и долгий печальный взгляд стареющей красавицы Нефертити.

Дома я заварил себе крепкого кипятку-чаю в стеклянном стакане с подстаканником. Купил я его однажды, на научной конференции, было что-то особенное в том, чтобы пить вприхлебку чай из стакана в подстаканнике. Ручка в форме вытянутого уха была приварена к чеканному основанию. От него вверх тянулись округлые черненые узоры в форме цветов, сквозь которые поблескивали стеклянные стенки стакана. Я смотрел на прозрачный чай цвета темной яшмы и переживал, проживал еще раз этот день, вместе с Эхнатоном и Меритатон. Не умел я пока оторваться, отмежеваться от их чувств - потери, предательства, жестокого, но скорее всего единственно верного решения фараона; не в силах был собраться с мыслями и попытаться сопоставить смерть Эхнатона с предыдущей историей, о Бильгамешу и Шаммурамат.

Уснул я поздно, да и спал плохо. Меня не отпускало гнетущее ощущение запертого каменного мешка. Только утром, по дороге на работу смог я абстрагироваться и начать рассуждать, анализировать. Эхнатон и гибель его, тайная, бесславная, наперекор высокому чину. А перед этим — убийство Бильгамешу на вершине циклопического зиккурата Этеменанки. Какая между ними была связь, какое намерение? Оба, и Никанор Никанорыч, и Азар называли это «ступенями посвящения». Посвящения во что?