Теория квантовых состояний

Глава 12. Взросление

Признаться, изначально задумал я составить только три автобиографических главы. Содержание первых двух, с которыми уже познакомился читатель, было ровно таким как теперь, а вот в последнюю, третью, планировал я втиснуть свою студенческую и научную жизнь. Но как только приступил я к ней, немедленно сделалась очевидной неосуществимость моего замысла. Студенческая жизнь, которая должна была принести в мое взросление упорядоченность и спокойствие, оказалась вовсе не положительной и предсказуемой. Были в ней заторы и тупики, падения и потери почвы под ногами. Опыт этот, хотя и менее глубокие рытвины оставлял в моей душе, чем детские переживания, заслуживает не меньшего уважения. Да и повлиял он на последующую мою научную и личную жизнь не меньше. Выношу я таким образом на суд изнуренного своего читателя два рассказа вместо одного, отказываясь жертвовать студенчеством в пользу становления меня преподавателем-ученым.

Начиная третью биографическую главу, не могу я придумать ничего более точно отражающего мое состояние возраста девятнадцати лет, чем торжествующий возглас: «Ура, я учусь в университете!» В противоположность моменту окончания школы, когда отрешенность моя, обернувшись долгожданной свободой, вогнала меня в едва ли не больший тупик, завершение первого года в университете, начавшись очарованием, им и продолжилось. Студенческая рутина, частью которой я теперь стал, нисколько не смазала первого моего впечатления, так велик был контраст с предыдущим моим опытом.

Полноценным студентом очного бюджетного отделения начинал я второй свой курс или третий учебный семестр. Я несколько выделялся среди общей студенческой массы, запомнившись прошлогодней лихорадочной беготней за преподавателями и администрацией из-за оформлений, переводов и досдач. Лицо мое настолько примелькалось на факультете и кафедре, что узнавали меня одинаково и факультетские старожилы, профессора и доценты, и административного толка работники, секретари, вахтеры и лаборанты. Первый дерганный курс остался позади, когда будучи студентом-платником, носился я из здания в здание, успевая и по основной учебе своей, и по долгам с вечернего. Не нужно было больше догонять убегающий поезд, не нужно было нервничать, я расслабленно отдался течению, не забывая впрочем принятого обязательства — учиться.

Пару слов уделю я заработку, трудоустройству. Ведь вспоминая маму свою, тащившую, поднимавшую нас с Аленкой, не много помощи получавшей от отца, себя я как-бы выгораживаю, исключаю из материальной ответственности. Я и вправду тогда игнорировал, прятался от финансовой стороны жизни, с ее продуктами, поликлиниками, ремонтами и прочей бытовщиной, отягощенной конвульсивно трансформирующейся новой страной, затуханием производств, лопающихся пузырей частных бизнесов, накатывающего криминала и вымарывания границ общепринятого, надежного, привычного.

Отец мой крутился у развалин огромного своего завода. Производственный гигант, который в условиях незрелой рыночной экономики немедленно почувствовал невостребованность спланированного на годы вперед выпуска, задрожал и встал. Пылились уникальные конвейерные линии, растаскивалась производственная база. Отдельные участки его пытались меняться, переориентироваться. Технические специалисты были востребованы хотя бы в том, чтобы поддержать колоссальную базу распространенной старой продукции. Наладчики-операторы мотались по стране, восстанавливая, ремонтируя, а порой и заново развертывая устаревшую технику, которую активно уже теснили западные аналоги. В эту волну заскочил и отец, собирая на дому из разрозненных складских остатков работоспособные устройства, пропадая в командировках.

К моменту моего зачисления студентом-вечерником мама моя, сменив несколько работ, устроилась старшим продавцом в молочный магазин, и я параллельно с учебой подрабатывал там грузчиком на полставки. Мама проработала там года три, я возвращался к ней когда учился уже на дневном, в летние каникулы. Скучный, надо сказать, выходил из меня грузчик. Продавщицы-сменщицы пытались заговаривать со мной, напарники-грузчики, матерые, с многолетним стажем звали на посиделки, а я знай себе сидел с книжкой в подсобке между ящиками, покуда не звали меня за помощью.

После первого курса, закрыв в начале июля сессию я проработал грузчиком два летних месяца. В некотором автоматизме жил я тогда. Утром, к шести тридцати шел в молочный магазин, он был в пешей доступности от нашей отдельной «хрущевки». Помогал маме или ее сменщице отстегивать тяжелые висячие замки со скрипучей железной двери. Там, в подсобке я переодевался и начинал разгрузку подъезжающей строго к без пятнадцати семь машины под взглядами местных бабушек, выстраивавшихся в очередь за полчаса до открытия. На смену громыхающим металлическим сеткам и стеклянным бутылкам приходила тогда пластиковая тара, полиэтилен высокого и низкого давления, из которого делались как глухие серые ящики для молока, кефира, пахты, так и широкие сетчатые поддоны для сметаны, творога. Масло привозили огромными желтыми кубами перетянутыми целлофановой пленкой в деревянных ящиках. Их вываливали на холодную столешницу прилавка, разрезали жирной проволокой с рукоятками на пирамиды, параллелепипеды и складывали в морозильную камеру за стекло, на витрину.

Крутились в то сложное время как могли. Водители привозили не только положенные отмеренные объемы и количества молокопродуктов, но и «левак», «неучтенку», произведенную там же на молокозаводе, но обошедшие производственный контроль, и оседавшие россыпью начавших обесцениваться рублей в карманах цепочки — производитель, транспортировка, сбыт.

Однажды, по просьбе мамы, закрывал я внезапно возникшую дыру на выставке достижений местного государственного хозяйства. В четыре утра уехали мы в намытых белых ЗИЛах, с яркой рекламой молокозавода на кузове. Не только в разгрузке молокопродукции пришлось поучаствовать мне, но и в оформлении теремообразного павильона, в выстраивании аппетитных творожных и масляных пирамид, наполнении лубочных крестьянских крынок, двурукоятных ковшей-братин, пузатых горшков-ставцев с молоком и сметаной. Узнал я позже, что молоко, сметана и творог были особенного производства, не того, что шел в розничную сеть, чтобы высокое начальство, которое выпятив животы и щеки ходило по оживленному ярмарочному павильону, наравне с местными, набежавшими на обещанные распродажи и подарки, могло, по-отечески глядя в лицо запыхавшейся бабушке, и самолично хлебнуть из деревенской крынки, и гостью угостить.