Тигр

Размер шрифта: - +

Глава 14

Когда, несмотря на постоянные издевательства, ужасные условия содержания и регулярные припадки, мыслительная деятельность стала понемногу возвращаться в его тяжелую голову, Олег долго не мог решить окончательно, что же такое КПЗ: то ли кунсткамера с садомазохистским уклоном, то ли зверинец, где иногда забываешь, что ты человек. Впрочем, страдать от подобной дилеммы ему выпало не слишком долго: через неполный месяц Олега по санкции прокурора перевели в СИЗО, запихнув в камеру на сорок человек. Именно здесь, в полной антисанитарии, с неотступным дамокловым мечем туберкулеза над головой, в окружении живописного контингента, по большей половине которого уже давно плакала психушка, ему предстояло ожидать неопределенной даты провидения своего слушанья.

Вначале было очень туго. Но не в бытовом плане, нет. Хотя ко всем «прелестям» жизни за решеткой привыкнуть очень и очень сложно (да и нужно ли?), но в тюрьме, в сравнении с КПЗ, все же дышать стало легче («дышать» − не в смысле бесперебойного получения необходимого для организма свежего воздуха, которого в тесных камерах отродясь не было, а в смысле существовать). Каждому заключенному тут полагалась, пусть и вонючая, но собственная постель на нарах, раз в неделю иногда ржавый, иногда контрастный (ржавый-нержавый) душ, короткие «прогулки» по малюсенькому внутреннему дворику, возможность получения пусть и перетрушенных, но крайне необходимых передач и записок с воли. Ира, кстати, сей момент прознала очень быстро и этим частично спасла Олега от неминуемой инвалидности через регулярное переваривание местных помоев, которые почему-то сами тюремщики называли полноценной едой.

Плоховато приходилось больше в психологическом аспекте, ведь вдобавок к внешнему давлению на Олега с первых дней свалилась и внутренняя травля определенной группы сокамерников. Интересно, и на кой он им сдался? Сидел себе, никого не трогал да помалкивал, разглядывая древние как мир разнокалиберные пятна непонятного происхождения на своей, как называемой, подушке...

Вот так, нехотя,  в его мозгу всплывали ментовские угрозы еще первых дней задержания, и с каждым днем на пятки все больше и больше стал наступать невроз, спровоцированный и беспокойным сном (попробуй тут вырубись, когда за спиной шипят и кишат гадюки), и частым посещением карцера (иногда чересчур уж рьяных словоблудов приходилось затыкать прямым коротким ударом в зубы или лоб, что не очень- то приветствовалось как по одну, так и по другую стороны баррикад), и давящей неизвестностью будущего (адвокат сокрушенно мотал головой в ответ на душещипательный вопрос о том, когда же состоится суд). Впрочем, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: один парнишка из соседней камеры, сидевший за какую-то чепуху, душной летней ночью взял да и загнулся от банального аппендицита. Диагноз определили только при вскрытии, ведь и контролер, и сокамерники, да и сам хлопец до последней минуты свято верили, что это всего лишь отравление местной специфической кухней, гордо именуемой «баландой». Родственники, которые всеми правдами и неправдами узнали-таки причину смерти здорового двадцатидвухлетнего парня, подняли шумиху, растревожили прессу, понаписывали жалоб. К концу недели, словно работая в тандеме (с разницей в день), еще двое новоприбывших юнцов, которых опустили в их хатах «по понятиям», взяли, да и повесились: один −  на собственной рубашке, второй − на огрызке казенной простыни. Их родичи, соответственно, от этого также в восторге не прибывали... Одним словом, в СИЗО понаехало комиссий и проверок, многие камеры с перепугу перетасовали и про Олега − «истязателя малолетних детишек», под всеобщую шумиху попросту забыли.

В новой камере он смог отоспаться и прийти в себя. Даже заняться своеобразным самообразованием, найдя общий язык с бывшим собратом по учительскому цеху: преподаватель английского и немецкого сидел всерьез и надолго за преднамеренное убийство злобного  соседского бультерьера, а заодно − и его хозяина. Дело было простым и до ужаса банальным: после того, как неуправляемая псина изорвала во дворе возле детской площадки его восьмилетнюю дочку, интеллигентный педагог взял маленький топорик, которым обычно, по указу жены, разделывал на кухне свиные ребрышки, и пошел совершать самосуд. Хотя целью взбешенного отца был исключительно юридически неподсудный бультерьер, все обернулось намного плачевнее: в процесс возмездия вмешался хозяин «четвероногого друга», за что и попал под раздачу, получив черепно-мозговую травму, несовместимую с жизнью. Учителю теперь грозила, как минимум, десятка, но бедняга старался про это не думать и с трепетом ждал каждую весточку с воли, где любимая дочурка благодаря финансовой помощи сердобольных родственников и знакомых перенесла уже две серьезные операции.

Олег посмотрел на все это дело, потер виски, расправил плечи, вспомнил про каждодневные физические упражнения, послал свою собственную депрессию в куче с эпилепсией  ко всем чертям и… начал углубленно изучать иностранные языки, которые в нормальных условиях были для него сродни Божьему наказанию. Продолжался  этот «мозговой штурм» немногим больше месяца. Потом их вновь раскидали по разным хатам, и место учителя английского и немецкого занял недоученный студент медфака, попавший за решетку благодаря пьяной разборке в общежитии, результатом которой был труп аккурат под окнами коменданта. Студент клялся и божился, что его сосед по комнате сам вывалился из окна восьмого этажа, но опера были другого мнения, ведь нашлись свидетели, утверждавшие, что друзья в тот вечер здорово подрались из-за одной смазливой девицы. Одним словом, парень ходил под тяжелой статьей, но сам отказывался в это верить и все надежды возлагал на будущий справедливый, гуманный и объективный суд… Идиот, одним словом.

Впрочем, несмотря на свою трогательную детскую наивность, студент был смекалист и неплохо разбирался в неврологических болячках да прочих заскоках психики. Они с Олегом могли часами сидеть, споря о причине галлюцинаций, способах их предотвращения и нетрадиционных методах лечения эпилепсии. Иногда их даже заносило в дебри непознанного и более заземленные сокамерники в такие минуты поглядывали на них, как на двух инопланетян. Позже к их компании подключился новый пассажир − седовласый поклонник Сахаджа-йоги. Дедуля на своем допотопном «Москвиче» ненароком сбил пьяного пешехода и невозмутимо принял этот удар судьбы, как расплату за свои былые проступки. Пострадавший пьянчужка до сих пор пребывал в коме и дело старичка было подвешено в неопределенном состоянии, но это нисколечко не воздействовало на состояние внутренней гармонии последнего. Он постоянно медитировал, молился о здоровье нерадивого пешехода, который кинулся ему под колеса, и восстанавливал ауру всем, кому не лень. Блаженный − он ведь и в Африке блаженный.



Алекс Варна

Отредактировано: 28.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться