Тихие шаги любви

Глава 1

Маша

Я проснулась от резкой боли. Пытаюсь осторожно сделать вдох. Воздух поступает рваными толчками, но так до конца и не наполняет легкое. Дышать больно.

         Кое-как приноравливаюсь дышать осторожно, вдыхая капельку воздуха. Боль не проходит полностью, но слегка отпускает. Зато приходит другая боль - под правым глазом, моментально напоминая ночные события. Осторожно открываю глаза, но смотреть получается только одним, левым. Правый смотрит на мир через маленькую щелочку и видит этот мир расплывчато.

        Надо мной белый потолок. В полутора метрах от меня - зелено-белая стена. Обшарпанная, как и полагается стене больницы. Интересно, кто врача вызвал? Неужели, у кого-то из девчонок совесть появилась? Или дежурная проснулась? Оба варианта сомнительны, а между тем я в больнице.

        Со стороны изголовья, но несколько дальше по коридору хлопает дверь, и мужской голос бодро произносит:

        - Не волнуйтесь! С вашей бабушкой все будет хорошо! Поправится, вот увидите.

       Другой мужской голос, звучащий моложе и произносящий слова идеально правильно и твердо, с беспокойством спрашивает:

      - И все же, возможно ли перевезти бабушку в платную клинику?

      Секундная пауза и первый голос отвечает, маскируя недовольство сомнением:

      - Попробовать можно. Но я не рекомендую. Есть ряд технических сложностей, которые не решить при перевозке. Оставить вашу бабушку без растяжки даже на день - это вредить ей. Во-вторых, пусть наша больница районная и бесплатная, но все необходимое для лечения бабушки у нас имеется, а квалификация специалистов не уступает врачам платного учреждения. Даже, я бы сказал, во многом превосходить, просто потому, что поток больных у нас больше.

         Второй собеседник, по-видимому, пропустил мимо ушей хвалебную оду местной больнице, сконцентрировавшись на главном:

        - Что именно необходимо для перевозки? - жестко спросил он, давая первому собеседнику понять, что спорить не стоит.

       Скорее всего, второй собеседник рано или поздно на своем настоял бы, если бы внезапно не раздался из палаты, возле которой мужчины неосмотрительно затеяли спор, сильный командный голос, явно принадлежащий женщине в возрасте:

       - Гриша! Я не хочу никуда переезжать! Меня все устраивает!

       Секунду мужчины молчали, а потом дверь открылась, и уже приглушенный палатой голос Гриши мягко возразил:

       - Бабушка, но здесь даже питания нормального нет!
      Бабушка, судя по всему, была из военных - такой мощный голос и при том не терпящий возражений, воспитывается только там:

      - Ты забываешь, что я начинала с низов! Я знакома с этим уровнем жизни и не считаю зазорным есть местные блюда. Питательная ценность геркулеса одинакова, что в дорогой больнице, что в этой. Остальное ты мне принесешь!

       Еще через секунду дверь повторно закрылась, а по коридору в направлении меня раздались две пары шагов: первый идущий, несмотря на быстрое перемещение, шаг печатал, словно на параде, стук его каблуков гулким эхом разносился по коридору; второй шел так, будто старался подстроиться под первого, отчего шаги получались семенящими.

           Через несколько секунд мимо меня пронесся высокий парень, одетый в джинсы и мягкий свитер, а следом за ним поспевал врач. Гриша, а это был скорее всего он, обдал меня ароматом дорогих духов, заставив мои легкие болезненно сжаться от неудержимого чиха. Из глаз хлынули слезы: от боли и аллергии. При каждом новом чихании мое тело сгибалось, причиняя мне сильную боль, при этом я старалась как можно больше распрямиться. Получалось так себе.

         - Ты чего расчихалась? -с подозрением уставился на меня врач, рискуя не успеть за Гришей.

        - А... - пчхи. - Аллергия... - едва выговорила я сквозь насморк. Проходили это не раз: только заподозрят простуду, отправят в инфекционку. А там заболеть на раз два.

       - Черте что! - ругнулся доктор и поспешил за собеседником.

         Я же еще довольно долго чихала.

         Через десять минут вернулся врач. Высокий дядя лет тридцати пяти, волосы убраны под медицинскую шапочку, полы медицинского халата развеваются на ходу. На лице короткая и жесткая щетина, губы недовольно поджаты. Взгляд жесткий и прямой.

         - Сироткина, очнулась, гляжу?

        Хотя вопрос был чисто риторическим, я все же кивнула. Сирот, а соответственно бесплатников, никто не жалует. Но если промолчать, сочтут за буку и вообще церемониться перестанут. Сплетни в больнице разносятся быстро, и если сложить о себе хорошее мнение, то нянечки и санитарки не считают зазорным общаться с сиротой.

         - Голова не кружится? - глядя в карточку, спрашивает врач.

        - Нет, - я, конечно, вру. Кружится. Но лучше побыстрее отсюда выписаться.

     Из наших никто не любит лежать в больнице. Во-первых, отношение персонала больницы мало чем отличается от отношения персонала детдома. Почему-то врачи и медсестры уверены, что уколы и капельницы доставляют нам удовольствие, а всякие пункции сироты просто обожают. По их мнению, мы всё обязаны сносить молча. Покормить порой тоже забывают. Наверное, считают, раз сирота, то привыкла голодать.

       В принципе, они правы. Мы ко всему привыкли. И больница не самое ужасное место, какое только можно себе представить. По крайней мере, здесь не бьют. Хотя, однажды меня связали, когда я сопротивлялась взятию пункции. Это было очень давно, мне было лет пять. Но запомнила я этот случай навсегда.

        Основная причина моего желания выписаться, как можно быстрее - это отсутствие заработка. Пока я здесь, денег не будет, а мое место займет кто-нибудь другой. Талантов хватает, а вот возможностей реализации своего таланта крайне мало.

       Пару лет назад я познакомилась с одним парнем по имени Денис. Знакомство вышло случайным, я сидела на набережной и репетировала известные мелодии на гармошке. Получалось так себе. Нот у меня не было, да и знаю я их не то чтобы хорошо. Просто однажды к нам в интернат приехала группа музыкантов, не особо известных, но вполне талантливых. Им для раскрутки своего имени благотворительные концерты продюсер навязал. И кстати, не прогадал. О них потом в газетах писали. Дальше, правда, за их судьбой не следила. Но как бы то не было, а концерт они провели на совесть. И вообще, парни оказались общительными. Даже остались на вечер, так сказать, чаю попить. Наши все были в восторге. Ну еще бы, концертами нас не балуют, а тут не только концерт, а еще и живое общение со звездами - именно так мы на них и смотрели, как на звезд. Музыкантам это польстило и под конец встречи они оказались настолько щедры, что предложили научить играть на своих инструментах. Мы сидели за большим столом и слушали их рассказы вперемежку с игрой то на гитаре, то на гармошке. Как кто-то из них предложил: "А кто хочет выучить пару нот? В жизни музыка всегда пригодиться." Желающих оказалось много, но в основном, почему-то, на гитару и барабанную установку. Барабанную установку использовать воспитатели запретили, якобы шумная очень. Так что все разучивали аккорды на гитаре. Меня же гитара не заинтересовала вовсе, поэтому я попросила научить меня игре на гармошке. Помню, ее владелец очень обрадовался, что не придется скучать, пока напарник делом занят. Тогда и выяснилось, что музыка на гармошке мне дается легко. За вечер тот музыкант успел научить меня одной своей любимой мелодии. А когда пришло время прощаться, вдруг взял и подарил гармошку, сказав, что все равно хотел купить новую. Хорошо, что это происходило при трех воспитателях, иначе бы меня обвинили в воровстве. А так я приняла подарок без последствий. В общем, повезло.

      И вот два года назад я сидела на набережной и пыталась разучить вторую мелодию. Рядом остановился молодой человек, длинные светлые волосы, джинсы с футболкой, поверх пиджак с заплатами на локтях, как сейчас модно. Молодой человек слушал долго, пока наконец, не решился познакомиться. Ну и почти сразу предложил играть с ним в тандеме, а деньги пополам. С тех пор я играю вечерами в переходах метро на гармошке, а Денис играет на флейте. Оригинально и свежо. Людям нравится.

       Проблемы начались сразу. Стоило соседке по комнате пронюхать, что у меня появились деньги, как Лизка - глава интернатовской шайки, добывающие себе пропитание тем, что отнимали самое вкусное и нужное у тех, кто послабее - не заставила себя ждать. В тот же вечер она и ее подпевалы приперлись в комнату и устроили обыск. Нашли пятьсот рублей - мой заработок за два дня - и забрали себе. С тех пор они требуют ежедневную сумму в пятьсот рублей. Отказ не принимается.

       Вообще, нам с Денисом до последнего везло. Публика нас любит и деньги водились. Даже несмотря на Лизкин сбор в пятьсот рублей каждый день, мне все равно кое-что оставалось. Не много, но на еду или там юбочку из соседнего секонд-хенда хватало.

       Несколько дней назад у Дениса сломалась флейта. От заработка пришлось отказаться в пользу нового инструмента, но Лизка и слушать не захотела. В первый вечер пригрозила, что сильно поколотит, если завтра не принесу уже тысячу. Просить у Дениса мне было стыдно, в конце концов, он меня пристроил к себе, благодаря ему у меня есть деньги. Ему всего-то нужен новый инструмент - несколько дней потерпеть без зарплаты. Я Лизке пробовала объяснить, даже обещала отдавать ей все деньги в течение недели - так сказать, компенсация за безденежные дни. Но она не стала слушать.

      Они приперлись глубокой ночью. Разговаривать не стали. Впятером быстро связали и ткнули в рот кляп - для надежности, чтобы не кричала. Сначала было больно, потом очень больно. В какой-то момент я отрубилась и очнулась вот только сейчас.

       - Как скажешь. Тебе же хуже, - равнодушно бросает врач. - с утра анализы сдашь. Банки у медсестры возьмешь.

       Разворачивается, чтобы уйти, и шепчет с иронией в сторону, видимо, надеясь, что я не услышу. Но я слышу:

       - Сиротка по фамилии Сироткина, блин.

      Ни он первый, ни он последний. Людей частенько удивляет странное совпадение: сиротка по фамилии Сироткина. Хотя на самом деле, никакого совпадения тут нет.

      В интернат я попала месячным младенцем. Классическая история, не раз описанная в книгах: "...и нашли они ее под дверьми интерната. Ни записки при ней не было, ни каких-либо вещей, только пеленка, в которую малышка была замотана." Имя и фамилию мне дала нянечка, что нашла меня. Маша Сироткина. Просто, без затей. Что еще нужно брошенному ребенку? Отчество. Еще проще. Петровна, и придумывать не надо: в доме малютки, где я провела первые месяцы жизни, в тот год все получали отчество Петровна или Петрович - в зависимости от пола.

        - Сироткина! - орет медсестра со своего поста. - Слышишь ты меня?

        Пост от меня в нескольких метрах, и я ее прекрасно слышу. Смотрю на нее и понимаю, что больше орать она не намерена, нужно подойти. Я осторожно, стараясь не дышать, сажусь на кровати, внезапно осознавая, что я в тонкой хлопковой сорочки - такие одноразовые, выдают в больницах. На сорочке чуть ниже ключицы разрез и через него торчит трубка, скрывающаяся в недрах моей плоти. С обратной стороны к трубке прикреплена емкость, судя по весу, с жидкостью. Емкость больно тянет трубку вниз. Я подхватываю синюшной рукой емкость и, придерживая ее возле тела, спускаю с кровати ноги. Стены и пол тут же меняются местами, а потом обратно. Делаю несколько осторожных вдохов, надеясь успокоить головокружение и, когда мне это почти удается, медленно встаю с кровати.

        - Сироткина, мне тебя долго ждать? - снова кричит медсестра.

        Не отвечая, бреду к столу, стараясь держать емкость так, чтобы не болталась трубка, а то больно. Подхожу и останавливаюсь, заглядываю через ресепшен вниз, на медсестру.

         Молодая женщина лет двадцати пяти, волосы заплетены в аккуратную косу, глаза подведены. Макияж еще свежий, значит, только сегодня заступила на смену.

        Медсестра чувствует мой взгляд и поднимает голову от бумаг.

        - Ты Сироткина? - голос слегка с презрением.

       - Я.

       - По коридору прямо и налево. Процедурный кабинет. Кровь нужно взять, - и снова утыкается в свои бумаги.

        Я оглядываю коридор, пытаясь сообразить, в какую сторону идти. Коридор уходит как налево, так и направо.

       - Ты что стоишь? Иди уже, - замечает меня медсестра.

       - А в какую сторону?

       - Ну ты даешь, - удивляется она. - Туда, конечно, - и машет рукой налево.

       Медленно я иду по коридору в указанном направлении, пока не нахожу процедурный кабинет. Рядом никого нет и я стучу.

       - Да! - раздается женский голос с той стороны.

       Я открываю свободной рукой дверь и заглядываю внутрь.

       - Отправили кровь сдать.

       - Какая палата? - спрашивает медсестра, подготавливая инструмент.

       От вопроса я растерялась. Нет у меня палаты или я о ней не знаю.

       - Палата, говорю, какая? - несколько громче повторяет она, видно думая, что я плохо слышу.

        Я растерянно пожимаю плечами.

       - Я не в палате, в коридоре.

       - Заходи. Фамилия?

      Захожу, закрываю дверь, называю фамилию.

      - Садись, - указывает на стул.

      Я покорно сажусь, с печалью поглядывая на свои синие от побоев руки. Больно, наверно, будет. Медсестра молча перетягивает жгутом вену, и уже от этого мне в самом деле больно. Сцепляю зубы и смотрю, как она вводит иглу под кожу.

        - Обалдеть, с первого раза попала, - удивляется она. - Такая синяя, что вены не видно!

        Мысленно я благодарю ее за профессионализм. На самом деле, с первого раза порой не могут попасть и по нормально видимой вене. А тут такое.

       Она развязывает жгут и набирает кровь в пробирку. Зажимает место прокола куском ваты и вынимает иглу.

       - Свободна, - объявляет и больше на меня не смотрит.

       Так же медленно, как и шла сюда, я возвращаюсь к своей койки. Едва собираюсь лечь, как замечаю чуть впереди бабушку: маленькая, сгорбленная, длинные седые волосы завязаны в хвост. Одета в просторный цветной халат на молнии. Бабушка слеповато щурится по сторонам, особенно приглядываясь к дверям палат. Замечает меня и подходит семенящей походкой. Наклоняется близко-близко и в голос говорит на ухо, едва не оглушая: похоже, бабушка плохо слышит:

       - Доча, туалет не могу найти. Али прошла его? - бабушка смотрит на меня, ожидая ответа.

       Я вспоминаю кабинеты, которые проходила только что вдоль по коридору. Туалета там точно нет. Значит, он в той стороне. Перевожу взгляд на бабушку, на ее слепой прищур и понимаю, вряд ли она сама этот туалет найдет.

       - Давайте, я вас провожу, - предлагаю я.

       - Ой, спасибо тебе! Старая я, не вижу уже ничего.

       Я беру бабушку под худую руку и медленно веду за собой. Мы обе с ней еле ходим, обе маленькие и худые; со стороны, наверное, и вовсе непонятно кто кого ведет. Я стараюсь удержаться на ногах: слабость и головокружение накинулись на меня, едва я отдалилась от кровати.

        Туалет оказался в самом конце коридора. К счастью, в самом туалете бабушка справилась сама - как бы я ей могла помочь со своей емкостью, торчащей из разреза над грудью, понятия не имею.

       Ее палата оказалась рядом - я проводила и передала бабушку ее соседкам. Хорошо, что они у нее отзывчивые.

        Дверь в восьмую палату была распахнута настежь.  Прямо напротив двери стояла одинокая кровать, застеленная белоснежным бельем. На кровати лежала пожилая женщина, одна ее нога была выпрямлена, и забинтована. Со стороны ног с кровати свисало нечто круглое и явно тяжелое. Как-то сразу вспомнился разговор врача с неким Гришей о том, что бабушке нельзя и дня без растяжки.

        Видимо, я слишком замедлилась, проходя мимо раскрытой двери и рассматривая женщину - бабушкой ее назвать язык не поворачивался. Было в ней что-то статное, благородное, в том, как она лежала, в повороте ее головы. Женщина повернула голову ко мне и вперила в меня суровый взгляд.

         Я смутилась и немедленно опустила глаза в пол, желая поскорее уйти. Мне было стыдно за свой чрезмерный интерес, хотя я частенько так попадалась. Смотреть на людей, пытаться понять, какие они и чем живут - я могла завороженно наблюдать за кем-нибудь часами. Педагоги мне частенько делают замечания, говорят, что это крайне невоспитанно, так таращится на людей. Я им верю, но поделать с собой ничего не могу.

      В этот момент в палате раздалась музыкальная трель, какая-то нежная мелодия, исполненная, по-видимому, мобильным телефоном.

      Взгляд женщины метнулся вглубь палаты, а потом, раздосадованный, вернулся ко мне.

      - Деточка, будь добра, подай телефон, - твердым голосом попросила женщина.

      Я оглянулась, надеясь увидеть рядом с собой еще кого-нибудь, к кому она могла обращаться. Но рядом никого не оказалось.

      - Пожалуйста, смелее, - глядя мне прямо в глаза, настаивала женщина.

       Я осторожно прошла порог палаты и поискала глазами источник звука. Телефон лежал на тумбочке в метре от хозяйки. Конечно, с ее ногой она не могла дотянуться. Я прошла и взяла в руки большой прямоугольный мобильник. Такие я видела в витринах магазинов, дорогие и красивые, как мечта. На дисплее светилось имя: "Гришка". Я протянула телефон владелице. Она взяла устройство, провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху - все ее движения были легкими и уверенными. Женщина улыбнулась мне и молча пригласила сесть на стул, что стоял рядом с одинокой кроватью.

         - Гриша, со мной все хорошо, - строго сказала она в трубку, при этом улыбаясь. Забота внука ей явно нравилась.

         По-видимому, он собирался заехать в больницу, потому что, выслушав его, она сказала:

        - Нет, сегодня для посещений уже поздно и я хочу спать. Но я с радостью увижу тебя завтра. Заезжай после занятий, будет, что рассказать.

        Собеседник что-то ей сказал, она внимательно слушала, не перебивая.

         - Твоя Вера от ложной скромности не умрет, не переживай. Можешь смело везти ее к родителям знакомиться, она точно не из трусливых... Меня вряд ли выпишут через неделю, да и я с ней уже знакома, так что... Я нормально к ней отношусь, с уважением, раз таков твой выбор... Внук, я люблю тебя, но Вера - та еще вертихвостка!

        Она снова выслушала его ответ и отрицательно помотала головой, будто он мог ее видеть.

         - Не стоит, Гриша, не стоит. Увидимся завтра и спокойной ночи... Целую... Пока-пока, - строго и в то же время с нежностью в голосе попрощалась она с Гришей.

          Нажала кнопку отбоя и положила телефон рядом с собой. Посмотрела на меня очень внимательно, переводя взгляд с лица на трубку, а потом на руки.

         - Милая моя, что с тобой случилось? - изумилась женщина.

          - Я упала с лестницы, - говоря это, я непроизвольно отвела глаза и поджала губы.

          - Это ж как надо так упасть? - не поверила она.

          Я промолчала, разглядывая серый пол. Она могла узнать правду у персонала, ведь врачи наверняка в курсе того, что я вовсе не упала. Тогда она посчитает меня вруньей. Этот факт почему-то очень огорчал, но признаться, что меня избили было еще более горестно.

         Женщина лежала в платной палате. Судя по разговору ее внука с врачом, могла бы лежать и в платной больнице, если бы не стечение обстоятельств. У нее есть деньги: дорогой мобильник, дорогая одежда висит на плечиках на перекладине, заменяющей шкаф.

        Она может себя защитить. Ее деньги защищают ее. Как же она сможет понять, почему я не защитилась? Разве поймет она, что я не звала на помощь просто потому, что и звать-то некого. Знала, что Лизка придет, ведь она предупреждала, но не подсуетилась, потому что потом было бы только хуже?

       - Не везет тебе сказочно, раз ты умудрилась так упасть, - покачала она головой. - Ты здесь одна, без родителей?

        Я молча кивнула. Я всегда без родителей, ведь у меня их нет. Но признаться было страшно. Ее голос не был презрительным или злым, не был он и равнодушным. Наоборот, она выражала сочувствие. Я сидела, словно загипнотизированная, не веря, что ко мне могут так обращаться, боясь что если я признаюсь, то женщина разочаруется и прогонит меня.

            - Ничего себе, какая ты смелая. Молодец! - ее похвала звучала искренне, вызывая у меня улыбку.  - Мой Гришка такой же, все сам да сам. Не опекайте его, он уже большой. А большим считать себя стал годов с пяти! Ох, и намучились родители с ним. Отец вечно занят, воспитывать некогда, мать неплохой человек, но уж слишком ветреная. Бывшая моделька, только о красоте и думает, где уж тут о сыне подумать. Вот и вырос безобразник и дебошир. Но сердце у него доброе. Правда, зазнается жутко - дескать, красавчик, от девчонок отбоя нет, - она вдруг заговорщицки улыбнулась мне и слегка подалась в мою сторону. - Ты, я вижу, девушка красивая, хоть сейчас красоту и нужно еще разглядеть. Но синяки сойдут, не вечны. Чуть подрастешь, и от молодых людей отбоя не будет! Главное, помни: всегда держать расстояние, близко к себе не подпускать. Поняла? - с мягкой улыбкой, отчего ее суровые глаза вмиг подобрели, дала она мне совет.

         Я снова кивнула, думая, что бабушка Гриши ошиблась. Не будет у меня никогда очереди из женихов, потому что ничего я из себя не представляю. Не такая уж я и красивая, много девушек значительно красивее, а еще толковее и успешнее. Но вслух не возразила, не желая обидеть бабушку.

         В дверь постучали и тут же в комнату вошла медсестра.

        - Сироткина, а ты что здесь делаешь? - возмутилась она.- Не успела попасть на отделение, как уже по палатам шаришься? Ну-ка, марш отсюда! И смотри мне!

        Я, как могла, поспешила встать и выйти. Что смотреть, я прекрасно знала: за детдомовцами всегда все проверяют дважды, боясь что украдут что-нибудь. Такое действительно не редкость, хотя я не могу осуждать интернатовских: довольно часто на воровство толкает нужда. И все же, мне воровать не пришлось даже в самые тяжелые времена; для меня проще от голода умереть, чем что-то украсть, хотя порой я сожалела об этой своей особенности.

         Выходя, я слышала, как медсестра спросила елейным голосом:

         - Как вы себя чувствуете, Алла Леонидовна?

         - Ну как-как, - махнула рукой Алла Леонидовна, - ногу тянет, а в остальном нормально.

         - Тянет? Сейчас поправлю, - засуетилась медсестра.

         Я прикрыла дверь и прошла к своей кровати, одиноко стоящей в коридоре. Вполне возможно, что завтра или послезавтра у меня появится соседка или наоборот, освободится место в палате и меня переложат. И так и так лучше, чем лежать здесь одной, на виду.