То, что делает меня / Моя сумма рерум

Размер шрифта: - +

Глава 17

Когда я думаю о будущем, то никогда не представляю себя кем-то конкретным. Не потому что не хочу, а просто не вижу, я же не знаю, каким буду, поэтому и представить не могу. Ведь наш мозг может отображать только то, что уже видел. Даже во сне, когда кажется, что снится кто-то незнакомый. На самом деле это просто лицо из толпы, которое ты где-то встречал, но не запомнил. Зато мозг успел.
Так вот, когда я думаю о будущем, то никаких конкретных картинок у меня не возникает, и это не мысли вовсе, а смутные, интуитивные ощущения. Очень тёплые и немного восторженные. Будто наполненные ранним летним утром у бабушки Гали в деревне. Когда я просыпаюсь ни свет ни заря, распахиваю окно, а там уже вовсю кипит жизнь, и птицы заливаются, и роса на траве, и солнце светит тепло, но ещё не жарко, и небо такое чистое, что почти бесцветное. Воздух свежий-свежий, чуточку холодный, но приятный. А по деревянному полу, кровати, обоям уже разлились солнечные лучи и старательно согревают всё кругом. И так сильно пахнет зеленью, что отчего-то хочется вскочить и бежать далеко-далеко, неизвестно куда, потому что там, где-то впереди, тебя ждет нечто очень хорошее и прекрасное.
И когда меня спрашивают про будущее, чего бы я хотел, то никогда толком не могу объяснить, потому что хотел бы просто бежать к тому самому хорошему и прекрасному, надеясь, что оно есть. Чувствовать обдувающий летний воздух и заряжаться его энергией, чтобы мчаться дальше.
Один раз, поддавшись такому порыву, я так и сделал, выпрыгнул прямо в окно и рванул через задний двор к дикому полю, хотел через него до самого леса добежать.
В первый момент, пока по садовым дорожкам несся, такое радостное упоение было, что словами не передать, а как выскочил за забор, сделал пару шагов, вдруг сообразил, что я босиком, и что бежать по полю без обуви оказывается очень тяжело и больно. Так что решил вернуться и надеть кеды. А пока ходил, встретил бабушку и долго объяснял, чего вскочил в такую рань, а там бежать перехотелось.
Поэтому я считаю, что будущее — не конечная цель, к нему нельзя прийти или добежать. Будущее — это тот самый бег, то восхитительное чувство ожидания счастья. Будущее прекрасно именно тем, что оно недостижимо. Чего нельзя сказать о прошлом. Каким бы расчудесным оно не было, потому что всё уже случилось, и если там было нечто очень хорошее, то думать об этом ещё грустнее. В точности, как со старыми фотографиями.
Какой толк в том, что бабушка берет их и с умилением начинает восторгаться: ах, какая я была молодая, ах как мне шло то платье, ой, и Никита какой хорошенький был, и Дима с Таней такие счастливые, это когда в Симферополе отдыхали? Какой смысл в том, что она была молодая, и что мама с папой были счастливые, и что мы отдыхали в Симферополе и были одной семьей? Какой во всем этом толк? Ничего уже никогда не вернется. Может, если бы я тогда, в том времени, знал и понимал, как оно всё обернется в будущем, то и радовался тому, что было. Тогда радовался, но не сейчас.
Я долго валялся в кровати с этими неясными мыслями и чувствами, пока в комнату с громким возгласом: «Как? Никита! Ты ещё спишь?» вдруг не влетел взбудораженный Дятел.
— А в чем проблема? Сегодня суббота.
— Именно. Субботник же!
Вот, черт. Я реально забыл про субботник. Полежал ещё немного и решил забить на него, но не тут-то было.
— Быстрее! Вставай, — заладил Дятел, натягивая какие-то ещё более страшные, чем обычно, штаны.
— Ты иди, а я не хочу.
— Нельзя. Наталья Сергеевна будет ругаться.
— Тебе-то что? Какое тебе до меня вообще дело? — я снова начал злиться. — Можешь уже раз и навсегда отвалить?
— Могу, но не хочу, — каким-то особенно вредным голосом сказал Дятел. — Я обещал папе, что буду помогать тебе.
Я аж в кровати сел.
— Помогать? Мне? Ты? Эта шутка смешнее всех приколов Криворотова.
— Собирайся, пожалуйста, а то я скажу бабушке, и она сама придет тебя поднимать.
— Какой же ты всё-таки дятел.
Приятную утреннюю расслабленность, как рукой сняло. Удивительная способность у человека — бесить.
— Почему это я — дятел?
— Да потому что задолбал уже всех.
Но от него отскакивало, как от бетонной стены, — выдвинул ящик тумбочки и гордо показал надкусанный Сникерс.
— Меня вчера Трифонов поблагодарил, что я его от Сталины Августовны спас, — и после некоторого молчания добавил: — А ты предложил глупый химический баттл и подставил нас.
— Вот, поэтому ты дятел. Потому что не врубаешься ни во что.
— А ты? — неожиданно нагло ответил он. — Ты врубаешься?
Тогда мы оба начали собираться наперегонки и одновременно вылетели из дома. Зато до школьного двора я добежал гораздо быстрее.
Вчерашняя золотистая благодать сменилась скучной промозглой серостью, но дождя не было.
Наталья Сергеевна разделила нас на три группы по алфавиту. В каждой группе назначили ответственного. В моей заправляла Емельянова, и мы должны были сгребать листья за стадионом вместе с десятыми классами, а две другие группы, во главе с Лыковой и Яровым отправили сажать по обе стороны от главного входа подаренные Городом маленькие туи.
Но не успел я получить грабли, как ко мне подошел Трифонов и, сказав: «Ещё не хватало, чтобы этот баран мне указания давал», попросил поменяться, и я, конечно, согласился.
Ярик пришел бодрый, веселый и деловой. С гордо выпрямленной спиной и самодовольно задранным подбородком. В дежурной светлой куртке и новеньких белых кроссовках, будто не копать собрался, а на утреннюю пробежку.
— Так, народ, короче, парням всем копать. А девчонки пусть разделятся: одни втыкают черенки, другие засыпают. За два часа нужно управиться. У меня тренировка.
Заметив меня, он приветственно отсалютовал, как если бы на нем была фуражка. Я тоже помахал и обрадовался, что он не держит зла за «химический баттл».
Но потом, глянув в список с фамилиями, он помрачнел:
— А Трифонов где?
— В другую группу перешел, — я кивнул в сторону сгребающих листья. — Мы с ним поменялись.
Яров повернулся и посмотрел туда, куда я показывал. И очень не вовремя посмотрел. Потому что как раз в этот момент к Трифонову, болтающему с какими-то парнями из десятого, подвалила Нина. Яров отвернулся, словно если не видеть, то ничего и не происходит, и принялся ожесточенно командовать. Хорошее настроение сняло, как рукой.
Копал я старательно и с удовольствием. Давно заметил, что когда что-то такое делаешь — физическое, то в голове всё очень сильно проясняется, а на душе становится спокойнее. Но Ярик не копал, он только ходил и всех поправлял, и я затылком чувствовал, как что-то назревает. Потому что Трифонов, в отличие от нас, лопатой не махал и граблями тоже. Сидел себе на корточках и ждал, когда девчонки набьют мешки листьями, чтобы отнести их на задний двор. Нинка же ходила вокруг него кругами и даже с моего места было видно, как кокетничала, а потом вдруг что-то быстро выхватив из рук, попыталась убежать. Но Тифон догнал её в два шага, схватил за локти и почти обнял. Она отпихивала его, но и дураку было ясно, что заигрывает. Трифонов сначала азартно выкручивал ей руки, пытаясь отнять то, что она взяла, а потом совершенно вызывающе сгреб в охапку и прижал к себе.
Я осторожно обернулся на Ярова. Он тоже это видел. В тёмных глазах — Апокалипсис. Секунда, и он стремительно рванул к ним, очень быстро, решительно, но не бегом.
Я беспокойно огляделся в поисках какой-нибудь поддержки, но Лёха с Зоей сажали туи с левой стороны. А Тифон был слишком увлечен своими играми, чтобы заметить.
— Ой, что сейчас будет, — прошептала Попова.
Да я и сам понял, что сейчас что-то будет.
Поискал глазами учителей, но те, как нарочно, будто сквозь землю провалились.
Мы с Поповой бросились туда, но добежать не успели. Резким рывком Ярик грубо оттащил Нину от Трифонова и сходу, без разговоров, вмазал тому прямо в лицо. От неожиданности Тифон откинулся назад, но затем, быстро встряхнув головой, выдал в ответ короткий прямой в нос. Яров закрылся ладонью, но потом сразу с ноги двинул Тифона в живот. И когда тот согнулся, принялся нещадно долбить коленом по ребрам. Однако Тифон очень технично закрывался блоками и, выбрав подходящий момент, схватил Ярика за грудки, а затем залепил со всей дури головой ему в лицо. Ужасно неприятный удар.
Такое мочилово я раньше видел только по телеку. Детские школьные потасовки ни в какое сравнение не шли. Адреналин бешено застучал в висках, а сердце рвалось вот-вот выпрыгнуть.
 Яров в основном махал ногами, но Тифон отлично держал удар и поэтому наступал, сокращая дистанцию. Улучив момент, он всё-таки поймал Ярика за ногу и дернул. Но тот удержался. Тогда Трифонов сделал подсечку под опорную, Яров повис на нем, и они оба полетели на землю. Тифон, понятное дело, оказался в более выгодном положении и уже хорошенько замахнулся, чтобы врезать противнику сверху, как вдруг неожиданно взял и опустил обе руки.
Воспользовавшись этой заминкой, Ярик мгновенно подмял его под себя. Лицо у него всё было залито кровью, но он, не обращая внимания, лупил, как заведенный.
И вдруг, чудо из чудес, из толпы зрителей выскочил Дятел, подбежал к дерущимся, схватил Ярика за куртку и как заорет: «Хватит!».
Придурка кто-то быстро оттащил, а Яров встал и принялся пинать лежачего Тифона. Очень жёстко, иступленно, с необыкновенной злостью, а тот лишь прикрывал голову и больше ничего не делал. Тогда, наконец, Нина толкнула Ярика, и он будто бы протрезвел, отошел, покачиваясь, в сторону и вытер с лица кровь рукавом куртки.
Все наши слетелись к Трифонову. А я стоял, будто громом пораженный, и недоумевал, что же это было. Я своими глазами видел, как Тифон сдался.
С левой стороны примчалась группа во главе с Криворотовым, пропустившая всё представление.
Наверное, в реальном времени всё происходило очень быстро, но по моим внутренним ощущениям прошел целый боксерский раунд.
Лёха кинулся поднимать Тифона, но Нина по-наглому его отогнала. Тифон же встал и, весь такой грязный, с разбитым лицом, но со счастливой улыбкой, показал собравшейся толпе зрителей два победных пальца.
А затем, опираясь на Нинино плечо и по приколу сильно прихрамывая, отчего-то очень довольный свалил домой. Я поискал глазами Зою, но её нигде не было.
Из школы вернулся умытый Яров. Светлая куртка вся в размазанных кровяных подтеках, земле и сухих листьях, руки разбиты, нос распух, а под глазами уже наметились синеватые «очки». Он сказал, что пойдет домой, потому что Наталья Сергеевна и химоза чуть не спалили его.
К нему подвалили сочувствующие, но он держался со всеми отстраненно и холодно, будто ничего особенного не произошло, однако ко мне подошел сам и попросил подменить его, чтобы всё посадили как надо. Добавив, что доверять в этом зоопарке может только мне, хоть я и дружу с Трифоновым. Потому что я один не похож на шакала.
И оставшееся время, пока я копал, почему-то вспоминал урок литературы в девятом классе, когда проходили «Героя нашего времени», и все наши девчонки в один голос твердили, какой Печорин крутой. А русичка возмущалась, мол, чего вы все так его любите? Эгоистичный и холодный человек. И «герой» совсем не в героическом смысле, а как представитель своего поколения. На что ей Даша Зуева ответила: "Он-то как раз нормальный: умный, красивый и обеспеченный, а человек живет один раз и для себя. И смотрит он на всех свысока, потому что люди, в большинстве своём, жалкие, бестолковые и трусливые". Русичка тогда ей за эти слова тройку поставила, поскольку для ЕГЭ нужно иметь иную позицию.
Трудно было сказать, что Яров похож на Печорина, но Зуевой он бы точно понравился.
Домой мы возвращались вдвоём с Дятлом, грязные и измученные. По правде говоря, копал он не хуже других, а, может, и лучше. Во всяком случае, сильно старался.
— Я совершенно не приспособлен к физическому труду, — он показал свежие красные мозоли. — Мама говорит, что у меня руки не из того места растут.
— А ты вообще пробовал ими что-то делать, кроме как на клавиши нажимать или страницы перелистывать?
— Наверное, нет, — признался он смущенно.
Разговаривать с ним было забавно.
— Чего ты в драку-то полез? Нервы сдали?
Дятел неопределенно пожал плечами:
— Настоящие герои не те, кто воюет, а кто налаживает мир.
— Серьёзно? Это ты так героем собирался стать? — он развеселил меня ещё больше.
— Трифонов и Яров могли бы поговорить и уладить свои разногласия без этого ужаса. Они же не тупые.
— Есть вещи, которые пустыми разговорами не решишь.
— Неправда. Это в животном мире самцы из-за самок насмерть дерутся, но у них нет ни разума, ни речи. Только инстинкт. А человек, он на то и человек, чтобы быть выше этого.
— Да брось. У людей всё так же. Как можно насчет этого договориться?
Мы обошли огромную лужу, разлившуюся посреди дороги. В ней обреченно, подобно брошенным дрейфующим кораблям, плавали ярко-желтые кленовые листья.
— Знаешь, почему самки предпочитают не только самых сильных, но и самых ярких самцов? Потому что если, несмотря на яркое оперение или чересчур длинный хвост, они умудряются выжить во враждебной окружающей среде, значит, обладают хорошими генами и подходят для разведения потомства. Но в человеческом обществе самым главным показателем удачного выживания является ум.
— Это ты пойди Нинке расскажи. Она тебе популярно разложит теорию собственного выбора. Да и она тут особо не при чем.
— Любая война уничтожает самых сильных и самых ярких, но не самых умных  — тех, которые эту войну прекращают, поскольку умеют договариваться.
— Ты это на себя намекаешь?
— Совсем нет. Просто ты говорил, что веришь в естественный отбор. Вот я и стараюсь разговаривать о том, что тебя волнует, а не про вселенные или параллельные миры.
Он сказал это так искренне, что мне неожиданно стало приятно оттого, что он всё же считается с моими интересами.
 — В таком случае, скажи, как влияет естественный отбор и выживаемость на устройство вселенной?
Всё это время Дятел, как и я, уныло плёлся, свесив голову и глядя под ноги, но после моего вопроса сразу вскинулся:
— Смотря о какой вселенной идет речь.
— Что значит «какой»? Мы пока что в этой живем.
— Если мы говорим о нашей Вселенной в её объективном историко-научном понимании, то отбор никак не влияет. Ведь течение воды никак не влияет на саму воду. Но если рассматривать вселенную как личную систему, то, можно сказать, что выживаемость — это и есть жизнь.
— Личную систему?
— Вот смотри, — притормозив немного, он вперился в меня, как в учительницу, которой собирался доказать теорему. — Любая вселенная — это материя, время и пространство. А теория относительности утверждает, что эти вещи напрямую зависят друг от друга. И если материя исчезает, то с ней исчезают пространство и время. Выходит, что если человек умрет, то с ним исчезнет и вселенная. Логично?
Я пожал плечами.
— Но на самом деле она же не исчезает. Для нас с тобой и для многих других. Получается, что исчезает только один из миров Универсум, сумма рерум.
— Чё?
— Это на латыни. Универсальное множество. Означает совокупность объектов и явлений, складывающихся в единую систему. Универсум — есть единство абсолютно всего.
— Ну ты, Дятел, даешь! Я вообще ничего не понял. Сумма рерум какая-то. Звучит как ругательство.
Я уже сто раз пожалел, что был так милостив и подкинул ему эту тему.
 — Думаю, «сумму рерум» тут надо трактовать, как объединение вещей, из которых состоит та или иная вселенная. Хотя, честно сказать, отдельно от Универсума я это понятие никогда не встречал.
— Ладно, всё. Давай, заканчивай. У меня теперь не только всё тело болит, но и мозг взрывается, — я накинул капюшон, хотя дождя не было.
Однако Дятел уже глубоко задумался, вероятно, рожая какую-то новую гениальную мысль. Наконец выдал.
— У тебя в твоей старой квартире стул есть?
— Ну.
 — Так вот, этот стул являлся элементом только твоей вселенной, потому что я его никогда не видел и до этого самого момента даже не подозревал о его существовании. В моей вселенной его не было. Но теперь есть. Старый стул Никиты тоже стал вещью из моей личной сумма рерум. Из моей вселенной. Той, которая исчезает, когда Универсум остается.
Он счастливо засмеялся.
— Нужно будет это где-нибудь записать и попробовать обосновать эмпирически.



Ида Мартин

Отредактировано: 17.03.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться