Тобой расцвеченная жизнь

20 глава

– Я же сказала, меня заберет Патрик, – повторяю свою ложь Карине, и Килиан пожимает плечами:

– Тогда скажи ему, где тебя искать. – Как будто бы вызов мне бросает... И так как я продолжаю бездействовать, добавляет: – Давай посмотрю, что с твоим колесом, думаю, просто пробита шина. Эта можно в два счета исправить!

Я позволяю ему забрать велосипед, и только с опаской интересуюсь:

– Твои родители дома?

– Будут, часа через два. А что, боишься?

Вместо ответа присаживаюсь на стул и обхватываю себя руками: не думаю, что мое предательство по отношению к их сыну могло сделать их моими поклонниками... Припоминаю, как сидела за их столом, пользуясь гостеприимством, мной полностью незаслуженным, и теперь не нахожу в себе сил свидеться с ними снова.

– Я отрываю тебя от подготовки к экзаменам, – некстати замечаю я после длительного молчания. – От меня всегда одни неприятности. Для тебя уж точно... Прости.

Килиан бросает на меня взгляд мимоходом и продолжает возиться с колесом.

– Хочешь правду? – спрашивает он, и я невольно сжимаюсь, не в силах перебороть эту детскую реакцию на его возможное признание. Какое – боюсь даже представить. И Килиан улыбается: – Мне чертовски надоело прозябать над учебниками, – говорит он, – так что я даже рад возможности отлынить от учебы без вреда для собственной совести. Да и перед мамой будет чем оправдаться... – И добавляет: – Расслабься уже. Я тебя вот о чем хотел спросить: Каролина, вроде как, твоя сестра... Не знаешь, есть ли у нее парень?

– Есть ли парень у Каролины? – повторяю в недоумении. И сглатываю: – Нет, насколько я знаю. – Потом интересуюсь: – Так что там с велосипедом?

Что это ему взбрело в голову, расспрашивать меня о Каролине... Неужели, действительно, увлекся ей? Узнай она только об этом, прыгала бы до потолка. Впрочем, я ее просвещать не собираюсь... Пусть и не надеется.

А Килиан снова спрашивает:

– Сколько ей лет? Восемнадцать по любому есть, я полагаю.

– Да, ей восемнадцать, – отвечаю с неожиданным раздражением. – Исполнилось в августе, если тебе интересно. Школу она, правда, еще не закончила, однако недавно получила водительские права. Голубой цвет предпочитает любому другому, съедает тонну батончиков «Баунти» в год и очень любит парней на мотоциклах. Что-то еще или ты уже наконец-то ответишь на мой вопрос про велосипед? – все это я выдаю скороговоркой, почти срывающимся на крик голосом, и чувствую, как истерика накрывает меня с головой.

Слезы в очередной раз опаляют глаза, жгучие, подобно серной кислоте, и я бросаюсь к своему велосипеду, чтобы сбежать... Как можно дальше. На край света. Навсегда!

– Ева, – слышу испуганный голос парня, – ты чего? Я просто спросил... я не думал... – Велосипед он, однако, не отпускает, и я дергаю его в тщетной надежде на успех, продолжая захлебываться слезами. – В конце концов, я выпускаю руль и закрываю лицо руками – через мгновение Килиан привлекает меня к себе. Очень осторожно, подобно гранате с выдернутой чекой... Неловко гладит по спине и все повторяет: – Ты прости, если я тебя чем-то обидел... Я и не думал... Просто решил спросить, вот и все. Ева, прости, пожалуйста...

Мне так хочется сказать, что его вины здесь нет, что это все мои собственные «тараканы», но даже этого я не могу: зубы словно спаяны между собой, а язык весит целую тонну. И от собственного бессилия объяснить хотя бы это, мне становится еще горше: да что ж я за никчемный человек такой, в самом деле. От меня никакого толку! Наверное, мне и в самом деле не стоило появляться на свет... Всем – и в первую очередь мне самой – было бы намного легче. И мама, и Гартенроуты, и Патрик – всем бы жилось проще без меня.

Ненавижу эти мысли, но они часть меня самой, и с этим уже ничего не поделать... Вновь и вновь всхлипываю и захожусь в непонятных для парня рыданиях, не в силах оторвать лицо от его рубашки: так, в кольце его теплых рук, страдать намного приятнее, чем в полном одиночестве.

А потом я слышу взволнованный голос его матери, и та обхватывает меня за плечи:

– Девочка моя, что происходит? – В этот момент она, должно быть, глядит на своего сына, так как следующий вопрос обращен к нему: – Это ты довел девочку до слез? Что ты натворил, право слово?

– Я ничего не сделал... вроде как, – начинает оправдываться Килиан. – Сам не понимаю, что случилось.

– Все вы так говорите, – произносит Кристина Нортхофф, оттягивая меня от сына и увлекая в сторону дома. – Идем, Ева, идем, милая, – приговаривает она при этом, – сейчас заварим ромашковый чай с имбирем, и все твои беды как рукой снимет. Можешь мне поверить!

Я послушно следую за ней, опускаюсь на предложенный стул и слышу, как она шикает на мужа, появившегося было на пороге кухни. Тот уходит и больше не появляется...

У нас девочкины посиделки. Мы пьем чай в уютном молчании, перемежающимся отстраненными рассказами Кристины о ее детище, цветочном оазисе во дворе: о готовых вот-вот распуститься хризантемах, о кустах сирени и жасмина, о море разноцветных водосборов, которые любы ей с особенной силой... Под эти ее рассказы я почти успокаиваюсь и с ужасом думаю о скорой встрече с Патриком, могущей вновь потревожить это краткое равновесие, с таким трудом мной достигнутое. И тогда фрау Нортхофф предлагает:

– Я постелю тебе в гостевой комнате, согласна? Если хочешь кому-то позвонить, – прибавляет она с осторожностью, – можешь сделать это с домашнего телефона.

Я молча киваю и, конечно же, никуда не звоню, так что ее догадка о нашей с Патриком ссоре только укрепляется... Но мне все равно – я просто рада возможности оттянуть нашу с ним встречу и последующее объяснение.