Тобой расцвеченная жизнь

15 глава

Глава 15

Мы выходим из автомобиля, и Патрик стискивает мою руку.

– Сделаем это вместе, - говорит он. – Не бойся!

Я и не боюсь... почти. Подумаешь, всего-то нужно признаться двум одиноким старикам, что я их неожиданно объявившаяся правнучка... Просто мексиканские страсти какие-то!

– Ева... Патрик, - встречает нас фрау Коль, впуская в дом. – Все в порядке? - и глядит на наши сцепленные руки. Улыбается...

– Все хорошо, – отвечает Патрик.

– Где Линус? – спрашиваю я.

– Он спит, милая, вымотался совсем.

Я понимающе мотаю головой.

– Так даже лучше, – тяну я задумчиво и тут же интересуюсь: - А где дедушка? Нельзя ли позвать и его?

Старушку если и удивляет мое странное обращение к ее мужу в частности, да и сама просьба в целом, вида она не подает, только всплескивает руками:

– Так в мастерской он, как обычно.

– Я позову его, – и Патрик выходит за дверь. Мы остаемся с фрау Коль наедине...

– Все в порядке, милая? - повторяет она свой прежний вопрос. - Ты как будто чем-то расстроена... Это из-за Патрика?

– Нет, фрау Коль, с Патриком у нас все хорошо...

Я стараюсь не поддаться эмоциям раньше времени и не начать рыдать в три ручья – нынче я чемпион мира по проливанию бесконечного количества слез.

– Я искренне рада за вас обоих, - пожимает она мою похолодевшую от волнения руку, а потом добавляет, должно быть, чтобы развеять мое унылое, как ей кажется, настроение: - Ингольф решил дать Патрику второй шанс и потому позвал его к себе на собеседование, они встречались сегодня утром...

Я искренне удивлена ее словам – Патрик ничего мне об этом не говорил.

– Ты не знала?

– Нет.

И тут в двери вваливаются оба мужчины: волосы и одежда Ингольфа запорошены мелкой стружкой, а глаза Патрика подозрительно горят...

– Ну, девочка, зачем тебе был нужен старик Ингольф? - осведомляется он с порога, устремляя на меня вопросительный взгляд. - Я слушаю. Говори.

Я бросаю на Патрика перепуганный взгляд, и он кивает мне головой, мол, давай, сделай это.

– Может, вы для начала присядете...

Старики Коль перебрасываются недоуменными взглядами, а потом послушно присаживаются каждый на свой стул.

Я набираю побольше воздуха и единым махом выдаю:

– Знаю, это звучит абсолютно невероятно, но, кажется, я ваша внучка.

Оба смотрят на меня большими неверящими глазами, и я, стискивая руки, повторяю вновь:

– Я, действительно, ваша внучка. Тобиас Коль был моим отцом...

Звенящая тишина практически оглушает меня.

******************

«Ты уверена, милая?» - эти слова звучат во мне с самого утра. Можно ли вообще быть хоть в чем-то уверенным? Все так зыблемо в этом мире, так ненадежно...

Проходяще.

Вспоминаю свой вчерашний разговор с Колями, наши слезы, объятия... Они приняли новость на удивление спокойно, словно заранее к ней готовились - мне кажется, они были рады обрести новый стимул жизни и приняли бы любого, готового его им преподнести...

Я не спала полночи, и теперь у меня гудит в голове, и сквозь этот гул - одна мысль: ты должна поговорить с фрау Штайн. Я почти уверена, что она узнала меня еще прежде Патрика, а значит...

А значит нам не помешает все прояснить!

Я вхожу в ее комнату и раздергиваю шторы на окнах - солнечный свет прожектором ударяет в изножье кровати, и старушка слегка морщится, словно ее коснулось нечто осклизлое и крайне неприятное.

– Доброе утро, фрау Штайн, как вам сегодня спалось?

В ответ она повторно морщит свой длинный, испещренный сосудами нос.

– Ну да, я тоже толком не выспалась, - отзываюсь на ее гримасу, и моя молчаливая собеседница с любопытством зыркает на меня глазами.

Не хотелось бы так думать, но похоже, ей нравится мое осунувшееся, расстроенное лицо.

– Фрау Штайн, - беру стул и присаживаюсь рядом с кроватью, - вы ведь знаете, кто я такая, не так ли?

Та не произносит ни «слова», но удивления в глазах нет - значит, знает. Все, как я и думала...

– Я Ева Мессинг, - все-таки произношу я, внимательно вглядываясь в старческое лицо. - Та самая Ева Мессинг, избавиться от которой вы так настоятельно советовали своему сыну... – И через краткую паузу добавляю: – Я вернулась.

Маска невозмутимого спокойствия на секунду дает сбой, и мускул на лице фрау Штайн предательски дергается. Это красноречивее любых слов, но я все же спрашиваю:

– Неужели вам совсем нечего мне сказать? - качаю головой, не в силах выносить пустоту ее глаз. - Я простила вас, - добавляю следом, должно быть, надеясь вызвать у застывшей фигуры хоть какие-то эмоции. И та реагирует... реагирует яростной вспышкой, такой непримиримой, что это хуже любой пощечины. Я невольно прикладываю ладонь к щеке и спрашиваю:

– Не простили? Почему?

Она не может ответить, я знаю, но эта злость... Я думала, мы нашли общий язык, думала, болезнь сделала ее мягче, терпимее - и вот...

– Что я вам сделала? – вопрошаю едва теплящимся голосом. - Я была ребенком, брошенным собственной матерью, а вы повели себя так, словно я была монстром, призванным уничтожить вашего сына. Знаете, - не без горечи произношу я, - вы и сами неплохо с этим справились: ваши эгоизм и злоба испортили ему жизнь задолго до того, как в ней появились мы с мамой... Просто тогда это было менее заметно, а сейчас, полюбуйтесь, он одинокий мужчина, связанный по рукам и ногам вашей болезнью и собственной мнимой никчемностью. Что хорошего вы ему дали? – вновь вопрошаю я, и в ответ получаю очередную яростную вспышку. - Себя? - догадываюсь о ее значении. - Нет, фрау Штайн, - с насмешкой произношу я, - не хотелось бы вас разочаровывать, но вы тоже не мать года, уж поверьте мне!