Три мертвых бога

Font size: - +

Три мертвых бога

- Рр-а-а-а!

Воспоминание детства: ревущая толпа, вывернутые голыми руками камни мостовой.  Улицы Скироса, ругань, беготня, крики...  Дядька Флавий -- огромный, всклокоченный, небритый -- с глухим рычанием поднимающий над головой бревно.  "Шлюхи!", кричит дядька.  Это просто и понятно.  Даже мне, восьмилетнему мальчишке.  Шлюхи -- во дворце, дворец дядька с друзьями возьмет, всем будет радость.  Даже мне, Титу, пусть я еще маловат для камня из мостовой...  Впрочем, для шлюх я маловат тоже.

Сейчас, набрав сорок лет жизни, став старшим центурионом Титом Волтумием,  я понимаю, что дядька был прав: тот, кто ведет за собой, всегда называет сложные вещи простыми словами.  Что было горожанам до свободы личности, до права и власти, до легитимности... или как ее там?  Сложная вещь становится простой, когда вождь берет слово.  Оптиматы -- грязные свиньи, трибун -- козел, патриции -- шлюхи.  Это было понятно мне, восьмилетнему...

И тем более понятно всем остальным.

- Рр-а-а-а!

Ревет толпа, бежит толпа. Потоком, мутным, весенним, несущим мусор и щепки... И я, восьмилетний Тит, будущий задница-центурион, как меня называет легионная "зелень", тоже бегу.

...Когда навстречу потоку встал строй щитов, я подхватил с земли камень и швырнул изо всех сил.  Эх, отскочил!  "Молодец, пацан!", ухмыльнулся кто-то, вслед за мной нагибаясь за камнем.  Булыжники застучали по щитам -- легионеры выстроились "черепахой" (разболтанной и не слишком умелой, как понимаю я с высоты тридцати лет службы), но вреда каменный дождь нанес немного.  Вскрикнул неудачливый легионер, центурион проорал команду: что-то вроде "держать равнение, обезьяны!", строй щитов дрогнул и медленно двинулся на нас.

Это было страшно.

Атака легиона -- это всегда страшно.  Иногда, проверяя выучку центурий, я встаю перед строем и приказываю младшему: шагом -- на меня.  Строем, без дротиков, молча...  Озноб продирает хребет, скулы сами собой твердеют -- кажется, я снова на улицах Скироса, и снова сверкающая змея легиона глотает улицу стадий за стадием...

Я кричу: подтянись, левый край, не говно месишь!

Я говорю: четче шаг, сукины дети!

А после, снимая шлем, чувствую пальцами влагу на подкладке...

- Рр-а-а?!

Толпа не уверена.  Толпа помнит: ей были обещаны шлюхи, а здесь, вместо того, чтобы покорно лечь и бесстыдно раскинуть голые ноги...  Здесь глотает улицу бронзовая змея, змея легиона...  Почему-то кажется: это был вечер, закат -- в сумерках бунтовать веселее, легче, факелы -- какой бунт без резвого огня? -- в нетерпеливых руках.  Шкура змеиная плавится бронзой...

Я, тогда черноволосый, ныне наполовину седой, смотрю.  Прекрасный ужас наступающего легиона -- я замер тогда, голова кружилась -- замираю и по сей день, стоя перед строем и командуя: шагом -- на меня...

Строем, без дротиков, молча.

Дядька Флавий тоже растерялся в первый момент.  Но он был умнее толпы (впрочем, даже восьмилетний мальчишка умнее ее) и он был вождем.  Простой гончар, мастер, он не умел превращать воду в вино, как бог христиан, зато он умел другое...

Он делал сложное -- простым.

- Менты позорные!

Дядька Флавий, бог толпы.

Спустя тридцать пять лет, вспоминая тот день, я вижу: бронзовая змея упирается толстым лбом в лоб бунтующего потока.  Двери, доски, плечи -- все пошло в ход, когда дядька Флавий сделал сложное простым.  Скрипят кости.  Я как наяву слышу тот звук -- сминаемые тела, трескающиеся ребра.  Давит легион, давит поток, никто не хочет отступать.  Бронзовая змея против темного быка...

...Говорят, удав охотится, ударом головы оглушая жертву.

Дядька Флавий -- в первых рядах, подпирает плечом огромную дверь.  Вырванные с мясом бронзовые петли видны мне даже отсюда, со второго этажа, куда меня забросила чья-то заботливая рука.  Подо мной -- сплошной поток, без просвета.  Кажется, спрыгнув вниз, я встану и пойду, как по усыпанному камнями стратуму, оглядываясь и примечая: вот Квинт, скобарь, в перекошенном рту не хватает половины зубов, вот Сцевола, наш сосед, рыжий, как...

Вот дядька Флавий, весь из жил и костей, плечом -- в дверь, словно за ней -- счастливая жизнь, в которую не пускают.  Но дядька сильный, он пробьется...

- Рр-а-а-а!  А-а-а!

Из задних рядов легионеров летят дротики.

...Он всегда был силен, мой дядька -- даже когда лег под градом дротиков, то умер не сразу.  Центуриону пришлось дважды вонзать в него меч, и дважды пережидать конвульсии умирающего...  Центурион, плотный и краснолицый, казался мне жутко старым, хотя, думаю, он тогда был моложе, чем я сейчас...

Так умер бог толпы.

...- Я хочу стать солдатом.

- У тебя белое лицо, мальчишка.  Еще великий Цезарь говорил: испугайте человека.  Если его лицо покраснеет -- он храбр, если же побледнеет...  Ты -- трус, а мне не нужны трусы.  Пошел прочь, недоросль!

Трибун цедит слова, гордясь высокомерной, нахватанной -- не своей, ученостью.  Он молод, лет на семь старше меня, тринадцатилетнего, и ему есть чем похвастаться.  Он читал "Записки о Галльской войне", он помнит Цицерона и, наверное, процитирует по памяти "Природу вещей".  Мое образование проще: мятеж, дядька Флавий, короткий меч, входящий между ребер, долгие скитания, одиночество, голод и боль...  Зато я знаю то, чего не знает кичливый трибун второй когорты семнадцатого легиона.

Я знаю: сложное можно сделать простым.

Я ухожу.

...- Я хочу стать солдатом.

В повадках центуриона есть что-то волчье, хищное, словно бы обладатель повадок недавно вышел из леса и завернулся в человеческую шкуру: кряжистую, с крепкой шеей.  Седой ежик венчает круглую лобастую голову.  Глаза смотрят задумчиво.



Шимун Врочек

Edited: 30.08.2015

Add to Library


Complain




Books language: