Триединые

1.1 Город реки

  Город в плену песков, ржавой пыли и времени, причудливая мозаика из прошлого, будущего, настоящего и вымышленного, старых сказок, жестоких легенд, втиснутая в свинцовую рамку реки. Великий змей, огибающий город словно свою добычу, неторопливый и древний, надменный в своей перекатывающейся стальной чешуей силе. Река – божество. Река –убийца. Раз в сто лет она выходит из берегов и поглощает город, заливая мутной тванью улицы, собирает жатву человеческих жизней, трупы бездомных собак и серую пену утопленных крыс. Раньше в бурых, полных подкожной жизни, водах реки тысячами тонули жертвенные рабы, невезучие торговцы вместе с кораблями и тайны правителей с камнями на шеях.

  Мин знала тысячу историй о Реке и Городе. Шестнадцать счастливых лет её коротенькой жизни эти истории рассказывал отец. А потом он умер. Так просто. Умер от старости. Мать протянула дольше на год, сделав всё, чтобы дочь почувствовала тяжесть ее горя на собственной шкуре. Маленькая и утончённая Лиу, из фарфоровой статуэтки династии Минь ставшая иссохшей старухой. Горе выпило остатки её сил и остатки некогда блестящего разума. Лиу с кожей как рисовая бумага или ветхий пергамент, Лиу с седыми волосами белее чистого серебра, безумный демон, живущий с Мин в одном доме.

По вечерам мать ходила из комнаты в комнату и звала отца. Её крики было слышно даже на улице. Мин забивалась на чердак, прикрывая уши ладошками и страстно желая матери поскорее умереть.

  — Никогда не встречай своего соулмейта, а если встретишь — убей, — бормотала мать потом по утрам, разбитая и истощенная, когда Мин тащила ее до кровати, — иначе он украдёт твое сердце, выпьет его до дна и бросит в этом мире одну, умирать от старости, утешаясь лишь воспоминаниями, в которых нет ничего, только горечь утраты. Убей своего соулмейта, если встретишь, Мин. Иначе будешь как я, заживо превращаться в скорбное привидение, ища в своем доме того, кого больше нет.

  Мать умерла в одну из ночей, совершенно одна, пока Мин пряталась от неё на чердаке. Окоченевшее тело, найденное в гостиной утром, не имело ничего общего с человеком. Так выглядят мумии египетских фараонов, вытащенные из своих саркофагов и лишенные погребальных одежд. Только кости и сморщенная серая кожа.

  За два года она кое-как научилась жить. Склеила себя из обломков. Продала родительский дом, нашла себе дело по вкусу и приготовилась жить вечно, перешагнув через рубеж восемнадцатилетия, как некоторые бросаются со скалы в бурлящий океан. Она уже несколько месяцев не менялась. Хотя заметить это было невозможно. Все то же лицо, короткие волосы, болезненная бледность. Отец говорил, что она похожа на лемура. Круглая мордашка с большими раскосыми глазами, мелкие черты, невыразительные и инфантильные. Возможно он был прав, хотя Мин всегда хотела быть похожей на него, а не на уродливого зверька с Мадагаскара. К сожалению, материнские гены оказались слишком сильными. Мин не вышла ростом, фигурой походила на подростка и отголоски Азии сквозили в её чертах как насмешка над гордой кровью отца и его фамилией.

  Мин любила фотографировать. Громоздкая камера на её шее болталась почти всегда, не зависимо от того идет Мин на учебу или просто гуляет по городу. Навязчивое желание ловить в объектив совершенно всё, что привлекало ее внимание иногда вынуждало Мин делать странные поступки. Она шаталась по бедным кварталам, исходила все блошиные рынки; лица бездомных, калек и чумазых детей, дворовые кошки, медные кувшины, животные и фасады домов — все это сочеталось в коллекции работ Мин в один огромный портрет её города, многогранный и реалистичный, словно работы художников прошлого.

В этот вечер она добралась почти до окраины. Одноэтажные домики из песчаника, с плоскими крышами и круглыми окнами, тут казались начисто оторванными от цивилизации. В свете угасающего дня их горчично-жёлтые стены стали багровыми, так, словно сам воздух пропитан кровью, на неровных пластах известняка, облупленной побелке и корявых досках дверей дрожали последние лучи прожитого дня. Мин жадно ловила их зеркальным глазом объектива, щёлкал затвор, иногда она тратила пару секунд на точную подстройку. Камни мощёной улицы под носками ботинок напоминали о панцирях черепах, выползших на берег и окаменевших там в ожидании прибоя, который никогда не придёт.

Впереди, на пересечении двух улиц была видна небольшая площадь. Над ней мигали белым и зеленым подвешенные на провисших проводах лампы, гудел маленький базар для бедняков, где одни нищие продавали собственноручно выращенную еду и подержанные вещи другим. Там играла музыка, люди неспешно сновали от прилавку к прилавку. Опустив камеру болтаться на шее, на широком ремне, Мин ускорила шаг, предвкушая сочное сочетание ярких красок, электрического освещения и отсветов кровавого заката.

В толпе мелькали лица женщин с тяжелыми серьгами в ушах, платки и вуали на их головах, собранные складками, походили на райских птиц, загорелые лица, белозубые улыбки, блики зелёных ламп и красные солнечные зайчики в начищенной бронзе тяжёлых ожерелий. Мужчины преимущественно в белом, дети, шныряющие у ног взрослых словно котята — вообще почти голые. Мин устроилась в тёмном уголке между прилавком с фруктами и лотком торговца ножами, ловя все великолепие этой площади на пленку, с жадностью и восторгом. Блуждая по городу, Мин давно подметила, что в бедных кварталах стариков больше. Казалось, что те кто не имел ничего за душой гораздо чаще находили соулмейтов. В толпе встречались совсем седые, покрытые морщинами люди. Словно она попала в другой мир, в сказку, где совсем не обязательно делать выбор между своей молодостью и сердцем родной души, где можно без опаски смотреть в лица прохожим, точно зная, что встреча с тем единственным, предначертанным самим Мирозданием — сулит только счастье.