Триединые

2.1 Мой Генерал!

  Кабинет залит белым, искусственным светом. Тяжёлые дубовые панели от времени и табачного дыма стали темнее кофе, испускающего пряный пар из маленькой чёрной чашки на краю стола.

  В кресле с высокой резной спинкой, перед антикварным письменным столом, в сером мундире с красными эполетами, с вышивкой меча серебряной нитью на лацкане кителя и очках в тонкой оправе, сидит владелец кабинета, высокого звания и ровного, леденящего душу до дрожи в поджилках голоса, холодно смотрит на разложенные на столе бумаги. Ряды белых и синих прямоугольников. На белых — буквы и цифры, спецификация и неудобоваримые пояснения. На синих — чертежи белыми линиями, с красными кляксами особо важных узлов и чёрными строчками приписок.

  Понимания того, что вещает сверхсекретный документ, не приходит, даже после десятой чашки убийственно крепкого кофе, даже сквозь пелену сизого дыма из выгнутой трубки, зажатой затянутой в перчатку твердой рукой. Вещь старинная. Отполированная до зеркального блеска руками трех поколений людей, посвятивших свои жизни войне.

  — Лим? — голос похож на звук стали бьющей о сталь.

  В двери кабинета материализовывается тёмная фигура. Держится на границе тени и яркого света, царящего в кабинете, отвешивает церемониальный поклон.

  — Мой генерал? — в бархате хриплого вопроса-приветствия кроется радость от возможности служить и готовность исполнить любые требования человека, правящего в огромном кабинете гораздо в большей мере, чем искусственный свет и атмосфера старины.

  — Мне нужен консультант. Из нашего ведомства. С мозгами. Лучший, кого сможешь достать. Чтобы разбирался в ереси, присланной на утверждение вчера. Техник, инженер, оружейник. Эксперт! И быстро. Не собираюсь ставить свою печать под тем, что мне непонятно. Складывается такое впечатление, что мне намеренно пытаются замылить глаза.

  В тени дверного проема что-то сверкнуло. Лим склонил голову ещё раз, теперь в утвердительном кивке и его белозубая улыбка напоминала о хищниках, рыщущих впотьмах в поисках новой жертвы и сладости свежей крови.

  — И Лим, человек должен быть надёжен. Никаких связей и покровителей.

  — Будет исполнено, мой Генерал.

…….

  — Вы нагло предъявляете права на светило моего отдела, — лицо напротив совершенно юное. Пластмассовая безукоризненность, в бесцветных глазах испуг. Несмотря на попытки казаться храбрым и непоколебимым он трусит, и это видно.

  Голос звучит ровнее линии на кардиограмме трупа. Спокойствие, уверенность и беспристрастность судьи, выносящего свой тысячный смертный приговор.

  — Я не предъявляю права. Я перевожу необходимого мне офицера на должность, которая является для него самой подходящей согласно талантам и способностям. Ваш отдел наберёт в академии ещё сотню таких светил. И если вы не изволите впредь выбирать выражения, то сделает это, вдобавок, уже без вашего непосредственного участия, мистер Фальстром. Я понимаю, что вы человек не военный, и представление о субординации у вас весьма поверхностное, но обычно люди, которые говорят о моей наглости открыто, очень быстро понимают, что не имели о ней ни малейшего понятия до сего момента.

  Вежливость в исполнении некоторых людей имеет невероятный эффект. Руководитель секретного НИИ имени себя, доселе свято верующий в свое всесилие, вылетел из кабинета с лицом ребенка, увидевшего привидение своего триста лет тому усопшего деда.

  Лим с той же непоколебимой учтивостью проводил гостя до двери, ни единой чертой не выдав свою причастность к изъятию из под чуткой руки Фальстрома курицы, на золотых яйцах которой тот планировал построить свою карьеру.

……….

  — Воруешь молодняк у моих конкурентов? — красный костюм и белые перчатки, на лаковой поверхности остроносых туфель отражается дрожащее пламя свечей. Огонёк танцует всякий раз, когда говорящий покачивает ступней, вальяжно закинув ногу на ногу, откинувшись в кресле, с видом полного умиротворения и блаженной неги. Гость высок, статен и хитер как лис.

  В библиотеке почти темно. Они знают друг друга давно. Достаточно давно чтобы отбросить условности и говорить откровенно. Насколько вообще способны на откровенность такие как они, люди погрязшие в интригах, шпионаже, тактике, стратегии и политических играх, кулуарных революциях и стычках серых кардиналов, пусть даже уверенные, что собеседник не является врагом.

  — Переманиваю. Как показывает практика, от тех, кто добровольно соглашается работать на ведомство толку гораздо больше, — эмоции в этом голосе умерли ещё в прошлом веке, и их скрюченные мумифицированные трупики, как пить дать, выставлены в какой-нибудь кунсткамере.

  — Ну да, ну да. Я тому ярчайший пример.

  В улыбке облаченного в алые одежды гораздо больше нескрываемого озорства, чем приличествует начальнику тайной полиции. Редкие встречи в библиотеке за бокалом вина — всё, что осталось от его прошлого, и ему нравится чувствовать терпкую горечь ностальгии. В мире осталось не так уж много мест, где он чувствует себя в безопасности и людей, которым полностью доверяет.

  — За нового адъютанта генерала Шеови! — наигранно пафосным тоном произнес тост облаченный в красное.

  — За лучшее приобретение ведомства со времен Падения Стены. Видят Предки, ты один стоишь половины бумагомарателей из центрального штаба.

…….

  Руки дрожат. Соберись!

  Сквозь дымку запотевшего зеркала осколки синего льда. Глаза расширены как у самоубийцы перед прыжком с крыши.

  Руки дрожат. Дрожат. Так нещадно, предательски дрожат. Стежки на воротничке кривее, чем в первый день после присяги. Какой позор...