Триединые

1.2 Время и чай

Дом стоял на кромке каменной набережной, врастая корнями фундамента в рыхлый грунт устья, бетонными щупами свай протыкая плодородную почву до самого основания, твердого и немого как столетний мертвяк. Дом громоздился пятью этажами над неусыпно мерцающей лентой темной воды, заглядывая бельмами светящихся окон за линию кованой ограды, отрезающей священную реку от суетного мира людей.

Мин нравилось ее новое жилище, лишенное лоска современных построек, размаха и претенциозности родительского особняка, такое уютное.

Квартира под самой крышей, с пятого этажа переползающая по скрипучим деревянным ступеням в мансарду. Три комнаты, кухня и фотомастерская, темная, душная, пропитанная запахом реактивов. Убежище от всего мира, в котором Мин творила волшебство, перенося на бумагу само время, души, отсветы тепла и человеческие эмоции.

Они вышли из круглобокого кара, выкрашенного в шафрановый цвет. Голографическая реклама наслаивалась вокруг него пестрящими лепестками, укутывая стальной корпус такси. Всю дорогу Аллулим держал ее за руки, повергая в кататонический ступор своим поведением и маниакальным горящим взглядом на изуродованном шрамами лице.

Ее соулмейт, странный, пугающий и непонятный.

Принять решение не отнимать его жизнь оказалось куда проще, чем принять его самого.

- Ты здесь живешь? – рокочущий густой бас, отдающийся вибрацией вдоль позвоночника, словно сейсмические толчки, вывел Мин из ступора, вынуждая посмотреть на человека, с которым ей суждено провести остаток своей жизни, очень короткой жизни, стоит сказать.

- Да – кивает Меретсегер – У меня квартира на последнем этаже. Там довольно уютно. И каждый день можно любоваться, как солнце окрашивает реку в багровый и золотой на закате. Надеюсь тебе понравится.

Неловкая улыбка не сглаживает напряжения. Только натягивает нервы прозорачной леской. Нелепый пестрый шарф болтается на плечах поверх ремня фотоаппарата, и нервное биение сердца где-то в гортани, слишком высоко, чтобы ему там было место, раздражает.

- Уверен что понравится – в ответ улыбается Ал. Рваный шрам на щеке становится глубже, проваливаясь кривой рытвиной на смуглой коже.

Сколько ему лет? Мин не покидает впечатление, что она прикасается к реликту, к ожившему экспонату национального музея, сбежавшему из застекленной витрины.

- Пойдем… - неуверенно зовет, увлекая за собой к двустворчатой высокой двери.

Когда-то на этой двери красовалась медная гравировка, но время не пощадило металл в такой близости от воды. Пластины расползлись зеленой окисью, пятная светлое дерево потеками ядовитых малахитовых побегов.

Аллулим пытается быть тише, меньше, понятнее. Слишком давно он не общался с людьми больше, чем того требовали обстоятельства. Заказ пищи, покупка временных жилищ и поддельных документов не особо-то помогали понять новую поросль человечества. Странное поколение, беспокойное, как нелюбимые дети, лишенные отцовской указующей руки и материнской ласки. Целый мир беспризорников, мечущихся в поисках утраченного смысла и обреченные его никогда не найти. Как совладать с ними? Как вести себя с Ней?

Не шутка ли богов, спрятать его родную душу в этом месиве искалеченных детишек, не помнящих кто они и зачем пришли в этот мир, исказивших лицо его до неузнаваемости в своих глупых играх? Почему ей было не родится в вещих Фивах, служа юным богам эллинских царей? Почему не прийти в мир чуть позже, истово верящей в нового пророка? Тогда их было в изобилии. Выбирай любого. Ахурамазда щедро посылал своим чадам певцов, зрящих свет его лика. Или еще позже, когда художники возрождения познавали красоту человеческого тела, смешивая ядовитые краски и погибая от отравления свинцом и ртутью, совсем молодыми, ослепшими, беззубыми жертвами своего же таланта и своего времени?

Его соулмейт, сквозь раскосые глаза которой предвечным живородящим мраком взирала Азия, чья кожа белее самого тонкого папируса, а губы мягче пера ибиса, она казалась слишком напуганной и маленькой, чтобы к ней лишний раз прикоснуться без опаски.

Одно наверное движение и бросится наутек.

Или зашипит, как дикий котенок никогда не знавший человеческих рук.

Они пересекли выложенный щербатым камнем тротуар, миновали дверь и ярко освещенное фойе, где привратник сидел за пустым столом, коротая свою вахту. Дряхлый старик, один из немногих, решивших, что сердце важнее юного тела, провожал их цепким взглядом глубоко посаженных карих глаз, в черной обводке татуировок, изрезанных морщинами.

Возможно, эти глаза видели как священный город захватывали пришедшие с юга степняки. Может он сам был одним из захватчиков, или пришел сюда, как и Аллулим, в поисках своего сердца, исколесив пол мира, чтобы здесь умереть, считая морщинки на лице возлюбленной?

Винтовая лестница возносила их вверх этаж за этажом.

На третьем витке Ал опять поймал Мин за руку, молча и ободряюще улыбнувшись. Не самая удачная затея при его внешности. Слишком много отметин оставило на нем время. Слишком много ран. Слишком много чужих смертей.

- Устала? Хочешь, понесу?

Глупое предложение. Всего пол часа тому они решали, кто кого убьет. Но слова срываются с языка до того как мозг успевает перехватить управление и пресечь эту глупость.