Трилогия садизма. Одиночество. Деструктивность. Любовь

Психоанализ. Современная проблема индукции. Часть пятнадцатая

Он сидел передо мной и был более бледен, нежели всегда. Сегодня он курил намного больше, чем обычно, и едкий табачный дым ударял мне в ноздри и жёг лёгкие. Наверное, придётся запретить курение в своём кабинете.

— Скажите, что-то случилось?
Он ответил мгновенно:
— Нет. Ничего не случилось. Можете не беспокоиться. Я просто видел сон и не могу выбросить его из головы.

— Расскажите мне этот сон.Постарайтесь рассказать как можно подробнее. Сны для нас с вами очень важны, они являются проекцией подсознания человека. Они могут рассказать о вас то, чего не знаете вы сами.

Он улыбнулся, эта была искренняя улыбка, но довольно жуткая.

— В таком случае, я боюсь, вам не понравится то, что вы сейчас можете услышать.

— В любом случае, я считаю, что мне нужно знать, что за сон вы видели, раз он так вас тронул.

Он на секунду задумался и, закуривая очередную сигарету, сказал:

— Я расскажу вам этот сон подробно. Я не просто его видел, я его чувствовал.

Туго затянутая верёвка сильно натирала ей руки. Жар, идущий со всех сторон, бил в ноздри, и оттого дышать становилось всё тяжелее. Это было небольшое помещение круглой формы. Вокруг полыхало пламя. Сплошная стена огня никого не могла впустить, равно как и выпустить. Посередине комнаты стоял деревянный стул, на котором сидела девушка, её руки были заведены за спинку стула и связаны. Небольшая комната для связанной измученной девушки стала единственным реальным миром. Всё остальное казалось сном, словно кроме этого окружённого огнём пространства, ничего не существует.

Создавалось впечатление, будто пламя ограждено чем-то, что не позволяет ему подступить ближе.

Слева, в паре метров от стула, на котором сидела связанная девушка, что-то лежало. Оно стонало и, неуклюже ворочаясь, пыталось встать. Белый пол вокруг этого немощного существа был испачкан кровью.

В какой-то момент пламя расступилось, образуя проход, но единственным, что можно было увидеть за пределами его владений, была чернота.

В этот момент я зашёл в комнату, горячий воздух обжёг мои лёгкие. Девушка громко всхлипнула, мне было непонятно, что она пыталась этим передать: радость, что вошедший знаком ей, или страх, что это именно я.

Я почему-то точно знал, что в свете нашего последнего общения ей и в самом деле есть, чего бояться.

Огонь оставался стеной, всего лишь стеной, и я знал, что так будет пока я того желаю.

Итак, передо мной была круглая комната со светлым потолком. Напротив меня, примерно посередине комнаты, находился деревянный стул с сидящей на нём девушкой. Её руки были заведены за спинку этого стула и крепко стянуты верёвкой. Девушка надрывно дышала, слёзы от жара уже высохли; она периодически всхлипывала. Ужас настолько охватил её, что она смирилась со всем, что может случиться, по крайней мере с тем, что смогла нарисовать её скудная фантазия: насилие, истязания, убийство.

В метре от стула, чуть правее стоял мольберт с большим холстом, рядом с ним лежали кисти и гуашь.

Я подошёл к девушке и наклонился так, что наши глаза оказались буквально в паре сантиметров друг от друга. Я слышал, как участилось её дыхание, я чувствовал его жар. Правой рукой я извлёк из-за пояса охотничий нож, его лезвие блеснуло в свете огня, она заметила это, но вздрогнула лишь тогда, когда рука с ножом оказалась у неё за спиной.

«Ты же ничего не боишься? — сказал я ей, и разрезанные верёвки упали на пол. — Вставай!»

Теперь страх в её глазах смешался с удивлением. Проведя рукой по красивым иссиня-чёрным волосам, я взял её за руку и помог встать. Она хотела что-то сказать, но я перебил её:

«Молчи, лишь хладнокровие может помочь выжить в огне».

Я дал ей кисти, она удивлённо посмотрела на меня, и я прошептал ей на ухо:

«Рисуй! Рисуй то, чего ты боишься больше всего».

Она потянулась к баночке с красной гуашью, но я перехватил её руку:

«Нет, нет... — мои губы почти коснулись её уха, но она боялась пошевелиться, она даже боялась дышать. — Рисовать кровь можно только самой кровью».

Больше девушка не могла сдерживать дрожь. Кисть, не- много подрагивая, застыла у холста. Я обошёл девушку и встал с другой стороны.

«Нарисуй тот страх, что был у тебя тогда, когда ты говорила, что его нет», — произнёс я.

На секунду воцарилась тишина, ей она показалась вечностью, грубой и мучительной.

Девушка опустила кисть в чёрную краску и провела ею по холсту, очень медленно и очень осторожно, как будто от этого зависела её жизнь.

Она повторила движение... и ещё раз. Холст постепенно покрывался тонким слоем чёрной краски. Я молча стоял и смотрел. Пару минут — и девушка, беззвучно положив кисть, отошла; полотно было равномерно чёрное.

Да, это был её страх — темнота, холодная и безлюдная, та темнота, которую таило разбитое окно. Я посмотрел на неё, она молча стояла, устремив абсолютно опустошённый взгляд в пол.

«Сожги его», — я указал на пламя.

Она посмотрела мне в глаза, на этот раз в её взгляде не было ни страха, ни удивления. Смирение. Дрожащими руками она взяла полотно и подошла к огню. Пламя встрепенулось, угрожающе приветствуя. Девушка ещё раз взглянула на свой рисунок — в последний раз посмотрела на свой страх и бросила картину в огонь. Она оглянулась и посмотрела на меня. Я увидел в этом взгляде уверенность. Уверенность и спокойствие.

«Я поняла», — впервые за всё время я услышал её голос. Он был твёрд. Я улыбнулся: понимала ли она, что ей было суждено понять ещё кое-что?



Игорь Озерский

Отредактировано: 03.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться