Тусклый свет электрических фонарей

Ночные разговоры

– Алло! Дядюшка Хо?

– Здравствуй! – голос мальчика лет пяти.

– Это я...

– А я тебя узнал! Я вообще кого хочешь узнаю по голосу!

Поведение тоже как у ребенка. И как с таким серьезно разговаривать?

– Я хотел спросить. На празднике у Туссэна были все из ваших?

– Меня не было. Они там веселились, а я тут один был, – ребенок явно обиделся.

– А кроме тебя?

– Кого-то не было, но они сами не пошли, а меня даже не позвали.

– Но как же ты мог прийти? У тебя же тела нет.

– Ты злой! Зачем мне говоришь такое? Не буду с тобой разговаривать! – малыш бросил трубку.

Я скомкал промокший насквозь носовой платок и отшвырнул его в угол комнаты. Сон на булыжной мостовой во второй половине осени обернулся насморком, больным горлом, тяжелой головой. Я посидел некоторое время, держа трубку в руке и вяло раздумывая, продолжать ли допытываться у телефонного духа, куда подевалась Кати, или завалиться спать до полного выздоровления. Голова раскалывалась и наотрез отказывалась думать. Я опустил трубку на рычаг, тяжело побрел к дивану и, отвернувшись лицом в темный угол, заснул.

Когда я проснулся, за окном было уже темно. На кресле в противоположном углу комнаты сидела Веда с сердитыми глазами.

– Ревнуешь?

Веда кивнула. Мы помолчали некоторое время. Больная голова не давала соображать.

– Послушай, – сказал я. – Вот вы все такие всемогущие. Вылечи мой насморк. И чтобы голова не болела, и горло.

– Мы не умеем лечить.

– Почему это?

– Нам не надо. Мы не болеем. Мы хозяева своих тел и можем менять их так, как захотим. В разумных пределах, конечно. Только старые умеют лечить – те, кто поселился в тела, еще не умея ими правильно управлять.

– Кто это – старые?

– Ну, Мокка, Голем, Морок...

– ...дядюшка Хо.

– Нет, дядюшка Хо не старый. Мог бы и сам догадаться.

– Как, интересно?

– Развитая телефонная сеть возникла не так уж давно.

– А. Да. Я сейчас совсем плохо соображаю. Голова болит.

­– Так тебе и надо!

– Не обижайся. Так вышло.

Веда вздохнула:

– Я знаю, что неправильно ревновать. Тем более на празднике. Я просто слишком маленькая еще. Говорят, что после ста лет уже не ревнуют. В этом отношении тебе не повезло – ты не доживешь до ста, и я буду ревновать всю твою жизнь.

– Это у тебя шутки такие?

– Да нет, всё так и есть. Чем дольше мы живем, тем меньше в нас человеческого. Всё поведение меняется. Мы можем строить взаимоотношения друг с другом не на основе первобытных инстинктов, а так, как захотим сами. Без ревности, зависти, стремления сделать карьеру, стремления быть выше других... Но для этого каждому из нас нужно время.

– Не болеть вы быстрее учитесь.

– Надо же, какой ехидный!

– Ехидный, – согласился я. – И тоже буду ревновать. Мне тоже сто лет еще не исполнилось. Сама ушла куда-то с Алларихом, а на меня обижается!

Веда покраснела, затем вскочила с кресла и выбежала из комнаты и из моей квартиры.

* * *

– Алло!

– Ты что-то хотел у меня спросить?

– Дядюшка Хо, вы знаете, который час?

– Разумеется, – невозмутимо парировал телефонный дух. В трубке щелкнуло, и записанный на пленку голос любезно сообщил точное время, предполагающее глубокую ночь.

– Вы что, никогда не спите?

– Когда я не говорю, меня как бы и нет. Приходится говорить круглосуточно. А ночью с этим особые проблемы.

– Можно позвонить кому-нибудь из другого полушария.

– Можно, конечно... Это сопряжено с определенным риском. Я боюсь лишиться целостности.

– Ладно, бог с вами. Я действительно хотел спросить. Вам известно, почему Кати не было на празднике?

– Кати?

– Ну, той, что живет сейчас в ее теле.

– Я ее плохо знаю. Мы пока мало общались. К тому же она еще совсем юная, ей необходимо время, чтобы освоиться в этом мире. Ты лучше у Туссэна спроси.

– Спасибо. Хотя я рассчитывал узнать больше.

– Что поделаешь. Ринама конта стела бу.

– Опять непонятно говорите. Ликси или тамрик?

– Ликси.

– Мне так до сих пор и не рассказали, чем тамрик от него отличается.

– Ну... Как и на ликси, на нём нельзя сказать неправду. Но слова в нём совсем другие. И вообще всё другое. С ликси даже перевести ничего нельзя на тамрик и наоборот. Так же как с ликси и тамрика нельзя перевести на обычный язык...

– Зачем же нужны два языка с одинаковыми свойствами...

– А зачем нужны тысячи человеческих языков? Кстати, у нас не два языка, а гораздо больше. И в этом всё-таки есть смысл. Есть такие утверждения, которые нельзя сказать на ликси, но можно на тамрике, и наоборот. А есть такие, причем вполне правдивые, которые нельзя сказать ни на одном из языков истины.

– Как у вас всё сложно.

– На самом деле еще сложнее. Мы кроме языков истины иногда пользуемся языками лжи. Лонгеварном, например. Любая фраза, сказанная на этом языке, – ложна.

– А это еще зачем?

– Видишь ли, разработка языков – это один из способов познания мира. Я занимаюсь этим с самого рождения. И, оказывается, исследуя искусственные языки, можно узнать невообразимо много о природе вещей, так много, что даже дух захватывает.

– Может быть, ты так думаешь потому, что язык – единственный метод исследования, который есть в твоем распоряжении.