Твой последний шазам

Глава 5

Тоня

 

Я не знала, как всё должно быть на самом деле и как это происходит у других, но судя по всякой восторженной мути, поднимаемой вокруг этой темы, подозревала, что совсем не так.

Мы никогда не были по-настоящему расслаблены и свободны.

Ни сидя полночи возле моего подъезда и пытаясь надышаться необъяснимым, будоражащим до озноба волнением.

Ни в торговом центре, где умирали со смеху, мерея вещи, которые никто из нас не носит.

Ни после аттракционов в Парке Горького, когда снизойдя до Колеса обозрения, я уже не в силах была остановиться, и мы перекатались на всём подряд.

И уж точно не было никакой свободы ни в наших поцелуях, ни в закрытых глазах, ни в прикосновениях или нервном переплетении пальцев.

Однажды я наткнулась в Интернете на картинку, где собаки, сидя перед захлопнувшейся за хозяином дверью, горестно воют: «Он больше никогда не вернется», и показала её Амелину.

— Это ты, когда спрашиваешь, напишу ли я тебе завтра.

— Точно, — засмеялся он. — Я же не знаю, когда ты перестанешь мне писать.

Прощаясь и расходясь в разные стороны, мы всегда оглядывались одновременно. Из-за чего он возвращался, и мы снова прощались.

Мы могли долго стоять обнявшись и не разговаривать. Просто слушать музыку и быть вместе. Раз, пережидая дождь, проторчали на автобусной остановке полтора часа, не произнеся ни слова и не заметив, что он закончился.

Всё вроде бы было хорошо, однако во всех этих так оглушительно обрушившихся на наши головы чувствах постоянно присутствовало нечто тревожное и беспокойное. Словно мы находимся в комнате свиданий по разные стороны решетки, и где-то за спиной громко тикают невидимые часы, со злобной методичностью отмеряя отпущенное нам время.

Никиту я ждала к восьми и потихоньку собирала рюкзак, решив, что если с родителями договориться не получится, то всё равно уеду. Папа вечно шутил, что упрямство — моё второе имя, но я предпочитала называть его настойчивостью.

На роль своего фиктивного сопровождающего я выбрала Никиту, потому что он казался мне спокойным и самым что ни на есть «приличным парнем». Симпатичный, тёмно-русый, аккуратно стриженый, с ясным, понимающим взглядом и скромной улыбкой. Шмотки на нем были модные, но без выпендрёжа, а разговаривал он охотно и, вместе с тем, сдержано. Обычный ровный парень, без отпечатка излишней правильности или самодовольства, такой, каких все любят и принимают за «своего».

В его глазах читались разум и рассудительность, да и сложен он был вполне неплохо, что для моей мамы, отдающей предпочтение физически крепким ребятам, являлось несомненным плюсом.

Я отправила ему сообщение днём, часа в три, спросила, не передумал ли. Он заверил, что всё в силе и перед тем, как поедет ко мне, заранее позвонит.

Но заранее никто не позвонил и не написал, просто в двадцать пятнадцать по квартире прокатился резкий, требовательный звонок, как всегда звонят чужие, и я со всех ног побежала открывать.

Мама, совсем недавно вернувшаяся с работы, в растерянности вышла в коридор:

— Кто бы это мог быть?

Не раздумывая, я распахнула дверь и застыла в немом изумлении.

На пороге стоял незнакомый парень в яркой голубой тенниске и с длинным шрамом поперек левой щеки.

— Приветик, — сказал он широко улыбаясь. — Помнишь меня?

— Кто там? — мама тут же нарисовалась за спиной. — Тоня, это к тебе?

Но я и сама не знала. Парень нашелся раньше.

— Добрый вечер, — не переставая улыбаться, вежливо поздоровался он. — Тоня просила подойти сегодня к восьми.

— Да, мам, — я всё ещё пребывала в лёгком недоумении, лицо его казалось смутно знакомым. — Это… Это…

— Алексей, — тут же представился он, вынимая руки из карманов узких, укороченных по щиколотку светло-голубых джинсов.

— Очень приятно, — откликнулась мама и, мгновенно отсканировав его с ног до головы, ушла к себе в комнату.

— Короче, Никитос не смог, у него там какие-то траблы. Так что я за него. Что нужно сказать твоей маме? — спешно заговорил парень полушёпотом.

— Для начала нужна достоверная версия, откуда я тебя знаю, — я изучающе его оглядела. Лицо смазливое, фигура спортивная, взгляд нахальный.

— Ты что, меня не помнишь? — с наигранной обидой он поджал губы. — Я, например, тебя хорошо запомнил. Правда, по волосам в основном. Сейчас все в синий красятся, а у тебя красные. Прям огонь.

— На загадки времени нет. Мы встречались?

— Не, ну если бы мы встречались, ты бы уж точно меня запомнила, — понизив голос, многозначительно произнес он и сразу рассмеялся: 

— В больнице тебя видел, когда ты к своему суициднику ходила. Я же Лёха, друг Тифона. Странно, что ты меня не запомнила.

Когда я ездила к Амелину в больницу, я вообще плохо кого запомнила. Только Никиту, потому что как-то раз мы оба приехали туда раньше времени и проторчали в больничном холле не меньше часа.

— Отлично, — это была замечательная, абсолютно правдивая версия. — Я просто скажу маме, что ты едешь со мной к Амелину, и ты это подтвердишь. Вот и всё.

— Окей, — запросто согласился Лёха. — А Амелин это кто?

— Тот самый мой друг из больницы.

— А…а…а. Суицидник, так бы сразу и сказала.

— Вообще-то его зовут Костя.

— Мне, если честно, вообще пофиг, хоть Игнат.

— Какой ещё Игнат?

— Откуда мне знать? Говорю же, без разницы.

— Ты готов?

— Обижаешь. Я как пионер — всегда готов, — Лёха расправил плечи, растянул свою белозубую улыбочку ещё шире и прямо-таки засиял весь, будто первоклашка на школьном утреннике.

— Ма…а…а…м, — позвала я. — Подойди. Дело важное.

Мама, успев переодеться в светло-серый домашний костюм, появилась через минуту.

— Я слушаю.

— Мам, мы с Лёшей завтра к Косте в деревню поедем, хорошо?

— Что? — переспросила она, хлопая накрашенными ресницами, будто не расслышала.



Ида Мартин

Отредактировано: 11.12.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться