Избранница Тёмного: вернуть начало • Творения Великих 4

Глава 3. Беда нечаянно нагрянет

– Упырь клыкастый, – ругалась я, наворачивая круги по спальне. – Сумасшедший!..

В глазах Эдмонда плескалось превосходство в тот миг, когда я жалко пыталась отбиться. Я действительно пошла с ним, потому что не боялась. «Любопытство, – утешала себя я. – Дело в нём». Эдмонд непостижим, его поступки непонятны, но ясно как день, доброта тёмного продиктована замыслом: отдайся, продайся и прочими постыдными «-айся», уже внесёнными в контракт на рабство. И судя по тому, что кровопийца счёл дозволенным прикасаться ко мне так открыто, он решил, будто однажды... я соглашусь. Подпишу договор.

Я прижала ладонь к щеке, слово там, где прошлись тёплые пальцы кровопийцы, уже горела позорная метка.

– Да ни за что! – фыркнула я и, как была в плаще ринулась к злосчастному букету на тумбе и вытянула из узкого горла вазы. Хотела швырнуть и растоптать кроваво-алые бутоны на ветвях, но замерла в недоумении.

Вихрь огня как степная орда промчался под сердцем там, где миг назад царила пустота. Огня не бесчувственного, не злого, а будто раскрашенного всеми цветами радуги. Огня живого.

– Чувства... возвращаются, – прохрипела я, все крепче сжимая в горсти колючие стебли, будто искала в них спасение. И десятки шипов явились словно пики из стеблей и ожгли болью ладонь. Я со стоном взвыла, однако пальцы как проржавевший механизм не желали подчиняться.

– Сиура? – вошла в спальню заполошная служанка и вернула меня из глубин преисподней на бренную землю. – У вас кровь!

Пальцы с трудом разжались и выронили злосчастный букет, а я ощутила на каждом суставе и мысли незнакомую тяжёлую ржу. Алые бусины крови зрели на ладони, а из сотен проколов в прочной коре отчуждения проступили первые капли живых чувств. Потекли как берёзовый сок из ран сердца, возвращали нутру былую подвижность.

– Сиура, ну что же вы... – легко подбежала Мара и на ходу подхватила со столика ступку с кашицей из целебных трав. – Не знаете, что цветы о'бары колючие?

Чувственно-прекрасные цветы устлали пол у ног, грозясь крючьями впиться в лодыжки и оставить те же раны, что и на ладони, а Мара уже задрала рукава моего плаща по локоть и принялась выводить символы скорой рунной помощи.

– Спасибо, – выдохнула я, когда первая простенькая руна ободряюще засверкала на запястье.

Мара бросила короткий удивленный взгляд. Ну ещё бы... прежде слова доброго от меня не слышала. Сплошные упрёки.

– Не за что, сиура. Сейчас боль пройдёт. Но лучше скажите, чтобы такие цветы вам больше… не приносили. Они красивы, но...

– Опасны.

Я покорно вздохнула, биение ключей чувств понемногу унималось, но мысль о том, что Эдмонд подсунул опасные цветы и радовала – ведь я оказалась права, Эд гадёныш, каких поискать, и верть ему глупо, – и дарила вкус горечи.

– Вовсе не опасны, – рассмеялась легко рогатая, и я лишь теперь заметила заспанный вид и борозды на её щеке. Неужели только очнулась от морока кровопийцы? – Всего лишь кусаются, если брать их неосторожно. Но не удивительно, что именно их вам подарил сиур Лайн.

Пустынница глянула бегло, с любопытством, словно говорила: «Знаю, зна-аю, что это Велор втихаря принес букет». И только я понимала, как сильно она ошибалась.

– Это же кровавые цветы, – продолжала болтать Мара, ободрённая моим внезапным расположением. – Цветы горькой любви.

О, как... Эдмонд романтик? Или решил меня в осаду взять, прежде чем снова предложить связаться договором неволи?

– А поподробнее? – попросила я, выставив обе руки так, чтобы свежие руны, будто узоры мехенди, не смазались, и переступила через цветочные путы, с трудом отвоевав полы плаща у колючек.

– По поверьям нимф, – отставила Мара ступку с травяной кашицей на тумбу у постели, – однажды Лесной полюбил Бледную нимфу. Она воспылала к мужчине ответными чувствами, но по воле родителей ей суждено было пойти за другого. За подобного себе, но мужчину чёрствого и жестокого. Тогда Лесной пришёл к отцу нимфы просить о снисхождении. Отец лишь руками развёл, мол, жених дочери сын управителя деревни. Раз сосватался… таким не отказывают. Но Лесной и не думал отступать. Отправился к навязанному жениху. Просил отпустить нимфу с миром, но тот лишь посмеялся и приказал страже прогнать оборванца тумаками. Да вслед пригрозил: «Тронешь мою невесту, со свету сживу. И её пожалеть заставлю, не сомневайся». Тогда глубокой ночью, не отыскав больше способа освободить возлюбленную, Лесной прокрался в покои обидчика и зарубил его.

За дерзкое преступление против собрата Ирита в ту же ночь обратила Лесного в сухое дерево. Вот только несчастная нимфа не смогла вынести разлуку с любимым. Дождалась, когда светило Сотэи стало круглым, как головка сыра и, прихватив кинжал, сбежала из дома. Отыскала возлюбленного в чащобе и в знак верности оросила кровью безжизненные корни, в которые превратились ноги Лесного.

Я состроила я кислую мину. Вот она – непреодолимая сила любви. Мара с печальным видом вздохнула.

– Тело бледной нимфы, равно как и клинок, не отыскали. Но с тех пор на голых ветвях дерева о'бары распускаются бутоны, которые выпускают шипы, стоит неосторожно к ним прикоснуться. Ой, а почему это вы в плаще, сиура?