У бешеных нет души

Размер шрифта: - +

4

Две недели в карантине, конечно, не то же самое, что две недели в одиночной камере, но разница невелика. Каморка с зарешеченным окном, в котором, правда, можно открыть форточку — интересно, есть ли форточки в настоящей тюрьме? Не слишком ровно оштукатуренные стены, выкрашенные шаровой краской. У одной — койка с серым казенным одеялом. У другой — умывальник с унитазом. Вместо стола — откидная доска, вмонтированная в дверь, на которую трижды в день караульный выставлял еду.

Оказаться взаперти в Светлую Седьмицу было обидно. Услышь это Сергий, непременно сказал бы, что обида — это подавленный гнев, а гнев есть грех смертный, так что подумай-ка отец диакон хорошенько, что ж тебя так вывело, да помолись, если ничего не исправить. Но сколько Константин в себя ни заглядывал, гнева не находил. На кого злиться-то, право слово? На патруль, четко выполнивший инструкции: все, что выходит с территории ОКБ должно быть уничтожено или переправлено в карантин, для выяснения возможной опасности? Так иначе бы давно людей не осталось, одни бешеные.

Или на ребенка, который вполне резонно ни в какой карантин не хотел, и рвался домой, где бы тот ни был? Тоже, вроде, не за что. На себя, оказавшегося не в то время и не в том месте? Так знал бы где упасть... Вот и выходило, что гневаться не на кого, а обида есть. Сиди тут в четырех стенах, вместо того чтобы молиться в храме вместе со всеми и радоваться, как и полагалось в эту неделю. Молиться-то можно и здесь, Господь услышит. Радоваться не получалось.

Привыкшее к ежедневным пробежкам тело от вынужденной неподвижности ломило. Помнится, когда выяснилось, что прибывший в помощь отцу Сергию молодой дьякон ежевечерне переоблачается в спортивный костюм и носится по парку, многие озадачились. Кто-то к Сергию пошел, мол, образумьте молодца, виданное ли дело, отец диакон носится по улицам — морда красная, сам в мыле, не пристало лицу духовному... Другие сразу решили писать куда повыше, мол, не подобает так откровенно о грешном теле заботиться. Сергий наушников отшил — повторив ровно то, что ему сказал сам Константин. Раз Господь счел нужным дать душе сосуд, значит, тот сосуд достоин заботы. Дабы телесная немощь не мешала служению. И по хорошему и наушникам и ему самому не грех бы взять с отца диакона пример. Константин, когда об этом услышал от самого Сергия, смеялся долго — представить тучного и одышливого сибарита — честного отца — в кроссовках на пробежке было невозможно. Сергий не обиделся, чего-чего, а пороки свои отец настоятель знал.

Бегать Константин начал ещё подростком. Смешно сейчас вспомнить, что сподвигло прыщавого геймера с десятком килограммов лишнего веса задуматься о «физухе». А вдруг завтра Жнецы, а он тут тяжелее мышки отродясь ничего в руках не держал? И хоть здравый смысл и напоминал об индейцах и конкистадорах, слушать его не хотелось. Через два года лишнего веса не было, зато появился разряд по пулевой стрельбе. С тех пор много воды утекло, но привычка осталась. И настойчиво требовала своего, плевать, что в камере особо не побегаешь.

Так что пришлось по нескольку раз в день отжиматься, приседать, качать пресс — расслабился отец диакон, брюшко завёл — прыгать... Караульные, наверное, изрядно повеселились, за ним наблюдая, но Константину было все равно. Это лучше, чем лежать, глядя в потолок и думать, пронесет — не пронесет, и успеет ли он что-то понять, если все же не пронесет.

Леночка, умница, в самом начале передала книги. Всего три штуки, если больше ничего не делать — на пару дней. Так что Константин пересчитал страницы и, точно двоечник, которого силком посадили, за программу для летнего чтения,  выделил себе дневную норму. Соблазн плюнуть на все и проглотить книги разом, потом перечитать, и еще раз перечитать, как в детстве, был велик. Но диакон держался растягивая удовольствие, будто курильщик, пытающийся бросить, «последнюю» затяжку.

Но времени все равно оставалось слишком много. От скуки Константин попытался было перестукиваться с соседкой, но та то ли не поняла, то ли не захотела ответить. Впрочем, оно, наверное, было и к лучшему: сам Константин морзянку учил лет тридцать назад, начитавшись Жюля Верна, а девчонка-соседка наверняка её не знала вовсе. Сейчас дети учатся стрелять раньше, чем считать, а писать и читать, зачастую, не учатся вовсе. Те, что за пределами части, конечно. Тут-то с этим строго, дикари никому не нужны. Правда, теперь хорошим образованием считается любая профессия. Точнее, любой навык, позволяющий им жить, и между справным инженером, способным обеспечить поселение постоянно работающим электричеством, справным слесарем, с чьей подачи бесперебойно работают водопровод и канализация, ткачихой и хорошим врачом разницы не было. Строго говоря, сантехник или ткачиха — это даже круче врача. Справлять нужду в тепле приятней, чем под кустом, и одеваться нужно будет во все времена. А вот лекарства скоро исчезнут навсегда.

Все работы хороши, выбирай на вкус… Но сколько было шума когда он, выросший в совершенно неверующей семье, объявил, что поступает в семинарию. Отец ругался — мол, вырастили потенциального дармоеда. Мать вздыхала — ну, хоть в армию не пойдет. Знакомые говорили что-то про подростковый бунт, и, мол, перебесится. Без подросткового бунта не обошлось, конечно — тогда среди людей, считавших себя прогрессивными, было модно ругать церковь и, правду сказать, было за что. Сознательно связаться с  «плохишами» было своего рода бравадой, вызовом. Тем более, что до рукоположения было четыре года — оставалось время передумать. Не передумал.

Впрочем, началось все куда раньше. Когда умер дед. До того он года три лежал парализованный, и так уж получилось, что ходить за ним было некому, кроме внука. Все равно после школы дома сидит, в монитор таращится, так путь хоть за стариком поухаживает. Константин ухаживал — кормил с ложечки, переворачивал с боку на бок, менял памперсы, и все силился понять, как из живого человека, который учил гонять на мотоцикле — по правилам рано еще, но кого интересуют те правила в деревне — ставить силки на зайца, делать удочки и ловить рыбу, отличать съедобные грибы от несъедобных, получилось вот это. Безвольное тело, молча смотрящее в потолок. А потом и вовсе восковая кукла.



Наталья Шнейдер

Отредактировано: 12.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться