У бешеных нет души

Размер шрифта: - +

5

Умом Витька понимала — торопиться некуда. Даже если у деда были какие-то шансы, две недели без еды и воды не выдержит никто. А, скорее всего, он просто не пришёл в себя с самого начала, судя по тому, что написано в рекомендациях, вероятность выздоровления была невелика. Умом она понимала все. Но ноги несли сами, не слушаясь, и Витька бежала, пока хватало дыхания, останавливалась, пока воздух не переставал жечь лёгкие и снова бежала. Попадись по  дороге кто-то недобрый — тут бы ей и конец пришёл, но повезло, никто не встретился. У неё едва хватило терпения как следует оглядеться прежде, чем нырнуть в кусты подле остатков дороги, проложенной некогда в больницу и сигануть в коллектор, выходящий прямо в их огород. Конечно, не забыв как следует прикрыть за собой крышку.

Что торопилась она зря, стало ясно, едва Витька зашла в здание — тяжёлый смрад пропитал воздух, несмотря на закрытые двери. Её стошнило ещё на лестнице, впрочем, не столько от запаха, сколько от страха. И вывернуло снова, когда Витька открыла дверь и увидела... это. Даже думать о том, что вот это огромное, черное, смрадное, когда-то принадлежало деду, было невыносимо. Ей доводилось видеть тела людей и животных на разных стадиях разложения, но никогда до сих пор — тела знакомых. Впрочем, у неё и знакомых то до сих пор не было — так, мелькающие на базаре лица.

Она долго сидела во дворе, собираясь с духом — подойти к этому, как-то трогать, убрать, не было сил, как и назвать это дедом, хотя бы оставшейся оболочкой. Оставлять не годилось тоже, и Витька в первый раз в жизни пожалела, что кроме друг друга у них с дедом никого не было. Может быть, живи с ними ещё кто-то, приглядел бы за больным стариком, и все бы теперь оказалось совсем по другому. Но что толку сожалеть о том, чего нельзя изменить?

Копать она всегда умела и любила, но в этот раз монотонная тяжелая работа не помогала. Еще один метр вглубь. Еще на один метр ближе к тому, чтобы остаться совсем одной. И еще на метр.

Витька не удивилась, обнаружив в земле человеческие кости. Дед же рассказывал, что сначала их было пятеро, и остальных он похоронил у забора. Вот, значит, ляжет рядом с друзьями. А что могилу как положено не сделал — так оно и правильно. Мертвым все равно. Живым нужна память,  а не пригорок земли.

Она отряхнула ладони, выбираясь из ямы. Оставалось самое сложное.

Прикасаться руками к тому, во что превратилось тело, не хотелось. Витька потянула за край тюфяка, насквозь промокшего, передернулась, почувствовав слизь под руками. Тюфяк, чавнкув, сполз на пол. Витька ухватила его за углы, потянула. Сложнее всего оказалось стащить ношу по лестнице, не упустив и не свалившись самой. Свалив, наконец, тело в могилу, она долго оттирала руки травой и земле прежде, чем снова взяться за лопату.

Второй тюфяк, тот, на котором спала сама Витька, тоже пришлось выбросить: за две недели на полу он успел пропитаться и жидкостями, и запахами. Хорошо, что кроме него на полу оставались только дедовы ботинки. Но и после того, как все это сгорело в бочке, где они с дедом жгли отходы, которые не годились в компостные ящики или на растопку, оставаться в помещении было невозможно. Благо, что эта комнатушка с окнами, выходящими в сторону ограды больницы, была их с дедом летней спальней, где никогда не включали свет и не хранили ничего ценного. Так что Витька просто засыпала пол хлоркой — даже спустя двадцать лет после того как больница перестала функционировать, в подсобных помещениях порошка хлорамина оставалось в избытке — открыла окна, закрепив парой кирпичей, чтобы не хлопали, и закрыла дверь на засов. Когда-нибудь потом, месяца через два, она найдет силы снять доски с пола, как следует все отмыть и застелить заново — да вот хотя бы паркетной доской, которой покрыта аудитория. Но это потом. А пока Витька тщательно отмыла лестницу, по которой протащила тюфяк все с той же хлоркой, потом долго отмывалась сама, пока не кончилась вся вода в баке, приспособленном под импровизированный душ, даром, что прогреться на солнце она толком не успела. Ледяные струи… успокаивали. Они были вещественными, обжигали, напоминая, что она пока жива, непонятно зачем, но — жива. Витька бы попалакала под этой водой — но слезы спеклись внутри, высохли, не оставив ничего, кроме пустоты, и она отстраненно удивилась своему спокойствию. Дрянь бесчувственная, сказал бы дед. Ну и пусть, пусть бы ворчал, ругался, да хоть замуж выдавал, лишь бы отменить, прокрутить обратно прошедшие две недели вместе с тем утром. Но ведь не получится.

Она так и не смогла заночевать в доме, хоть и была там еще зимняя спальня без окон и с буржуйкой, труба которой была выведена в вентиляцию. Сняла со стены дедов тулуп — все равно уже не понадобится, и устроилась под навесом крыльца, завернувшись в овчину.

Утром все тело ломило, но это было даже и к лучшему. Боль телесная добрее той пустоты, что поселилась внутри. Хорошо, что есть чем заняться, в огороде всегда много дел. Рассаду пора высаживать — странно, но она не погибла, лишь начала опускать листья. Вся плоть — трава, но иной раз оказывается, что трава прочнее плоти.

Ближайшие несколько дней пролетели, одинаковые, как дежа вю. С утра натаскать воды в бак, чтобы вечером было чем мыться. Выбрать готовый компост из прошлогоднего ящика, перекопать, подготовив грядку. Высадить помидоры, огурцы, тыкву — словом, все то, что с весны прорастало в ящиках, расставленных вдоль окон. Натаскать воды из колодца, полить. Воткнуть поверх готовой грядки металлические дуги, застелить пленкой, прижать края кирпичами. Выполоть сорняки, сколько получится. Сложить в свежий компостный ящик. Сготовить кашу на воде или сварить в котелке картошку — на мясо, даже если бы оно и оставалось в доме, Витька теперь смотреть не могла. Поесть, не чувствуя вкуса от усталости. Помыться. Рухнуть на крыльце, завернувшись в дедов тулуп. Чтобы утром начать все с начала.



Наталья Шнейдер

Отредактировано: 12.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться