У Безумия тоже есть цвет

Глава 9 (часть III)

Пропуск четвёртого уровня позволял Дилану делать что угодно. Ну, почти, что угодно. Некоторые предельно секретные объекты или проекты были открыты только для избранных, только для владельцев СИД-карт пятого уровня. Кстати, эти до невозможности безопасные карты придумал не кто иной как Ливай Леветера, убедив всех заядлых скептиков, что лучше них ничего быть не может и в ближайшем будущем не будет. В период прогресса, когда подделать любую человеческую фактуру возможно на раз-два, будь то отпечаток пальца, голос или сетчатка глаза, Дилан сильно сомневался, что именно карты спасут корпорацию от нежелательных проникновений. Система индивидуального доступа — СИД работала по многогранному и довольно сложному принципу. Во-первых, сидка (общепринятое в «Нервусе» сокращение СИД-карт) работала только в руках своего хозяина — по отпечаткам, а ещё, к тому же, считывала пульс, в любой момент могла потребовать голосовое подтверждение и в случае чего временно заблокироваться, если вдруг уловила бы подозрительные изменения со стороны своего владельца. Даже если подделать отпечаток, то умный искусственный интеллект сидки сможет это распознать. Дело крылось в том, что практически таинственным образом карта по ороговевшим участкам кожи производила ДНК-тест, во что многие сначала не поверили, пока лично не испробовали новомодное изобретение. Разумеется, такой невероятный пропуск захотели если не все, то большая часть различных фирм и компаний, способных его купить. Но Ласс Шейн строго-настрого запретил Ливаю продавать другим инновационную систему безопасности, ведь он всегда был крайне дальновидным и осмотрительным. Любую технологию со временем можно обойти, и чем больше людей будет ей обладать, тем быстрее кто-нибудь сможет придумать, как с ней бороться. Наверное, только благодаря этому систему таких чудесных пропусков ещё не взломали. Что ж, Дилану приходилось признавать: его отец идеальный лидер, лучший среди лучших. Ничего удивительного, что своего сына он хотел видеть таким же.

В некоторой растерянности Дилан стоял перед стальной дверью палаты «0025» с замутнённым прямоугольным окошком и в одной руке болтал СИД-карту, а в другой держал небольшую бутыль яблочного бренди. Он выпил недостаточно, чтобы успокоиться, но делать больше глотков тоже не спешил. Сидка может не сработать, поэтому Дилан сделал глубокий вдох и заставил бушующую внутри яркость поутихнуть.

Он приложил прозрачную, пронизанную микросхемами карту к сканеру и тот тихо пиликнул, затем послышался щелчок двери, которая вежливо отъехала вбок.

В широком проеме показалась настороженная девушка с немного потрепанными каштановыми волосами — она не ждала гостей в столь поздний час. Темную размытую фигуру Каллисто заметила через окошко, оттого и сразу подскочила к двери. Обычно никто из врачей после шести вечера к пациентам не заходил, и ей стало любопытно, что за гость топтался у палаты, с минуту не решаясь зайти.

— Дилан? — похлопала глазами Каллисто, опустив напряжённый взгляд на бутылку, которую он держал в руке. — Что ты тут делаешь?

— Пришел позвать тебя прогуляться, — с легкой и утомлённой ухмылкой доложил Дилан. — Ты, кажется, в этом году ещё не видела снег.

— Верно, не видела... — неуверенно согласилась она. — А бутылка обязательно? Ты должен знать: я на дух не переношу пьяных людей.

— Ах, бутылка, — опомнился Дилан. — Я и забыл про неё! Прости, но да, мне захотелось немного выпить. Я трезв, честно-честно.

Каллисто мило улыбнулась и не поверила его словам, потому что уровень алкоголя в наполовину пустой склянке говорил совершенно о другом. Может, Дилан и был пьян, однако это не отбило желания его выслушать.

— Что-то случилось?

— Нет, нет, — отмахнулся он. — Ничего нового, в общем-то. Так как тебе предложение?

— Ну, это отличное предложение... — Каллисто подошла поближе к Дилану и осторожно прикоснулась к его щеке пальцами. — Только мне кажется, что ты не в порядке. Я впервые вижу тебя столь подавленным. Твоё лицо изменилось — не такое живое, как обычно.

Дилан слегка повёл плечами и поднял взор кверху, посмотрев на угол дверного проема.

— Нам лучше свести телесные контакты к минимуму, пока во мне алкоголь, а в твоей палате кровать. Знаешь, если бы не камеры...

— Я поняла, — тут же одернула руку Каллисто. — Можешь не продолжать.

Равнодушно и безжалостно Дилан швырнул бутылку на белый мрамор, но она оказалась крепким орешком — не разбилась, зато спиртное потекло из горлышка, и по полу стремительно разрослась лужица.

— Идём, конфетка.

С возмущённой физиономией Каллисто осталась стоять на месте, глядя Дилану вслед. А ещё более дешевого словечка он подобрать не мог?

— Конфетка? Ужас какой! — Каллисто с отвращением поморщилась. — Ничего омерзительнее я ещё в жизни не слышала!

— Правда? — с иронией в голосе спросил Дилан, разворачиваясь к девушке. — Давай тогда по фруктам пройдёмся. Апельсинка, как тебе? Или можно по тем же конфеткам уточнить... Барбариска, к примеру. Ириска?

— Лучше перестань, — сдерживая смех, попросила Каллисто.

Тепло улыбнувшись, Дилан устремился вдоль коридора с вереницей стальных дверей, за которыми скрывались чистые и удобные палаты с пациентами, страдающими самыми разными психическими заболеваниями. Все здесь, как правило, были тихими и покладистыми (за исключением редких случаев), для буйных и предельно опасных отдельно существовал некий «Тюремный сектор», где условия считались далеко не такими люксовыми, да и врачебный подход там был куда жёстче...

Каллисто пошла за Диланом, чувствуя себя крайне неловко. Вне всяких сомнений, ей очень хотелось идти за ним хоть на край света, но она не была полностью уверена, что он отдавал отчёт своим действиям точно так же, как и раньше. Дилан не выглядел в мякиш опьянявшим, однако в нем изменилось многое. Голос стал грубее, взгляд острее. Каллисто догадывалась: наверное, его отец снова что-то сотворил — что-то, покоробившее даже такого сильного и отходчивого человека, как Дилан. За время их двухмесячного знакомства Каллисто успешно успела выделить в нем эти достойные качества, а так же она поняла, что его характер идеально сочетался с ее странноватой натурой, любящей, к тому же, говорить прямо и нередко бездумно. Такое далеко не каждому понравится, но Дилану словно бы было все равно. В том-то и дело — он замуровался в кирпичной стене, оградился ото всех. Иногда Каллисто казалось, что Дилану и вправду было важно то, что она говорит, а порой, ей приходилось отчетливо видеть, как он пропускал слова мимо ушей, будто вовсе не слушая. Пока Каллисто не разобралась до конца, она не знала, каким интересом приходилась для Дилана: исключительно физическим — возможно, но нерационально, если вспомнить, кто он и какие возможности у него есть; по-романтичному платоническим — да, вероятнее всего. В таком случае, напрашивался вопрос, ответа на который Каллисто никак не могла отыскать. Почему Дилан считает, что девочка с шизофренией способна помочь ему отвести душу? Куда ни глянь, это не самый подходящий вариант.