Убийственные фотографии

Ночной кошмар

   Что ж: следуя совету Рюмина, я решил лечь пораньше и пожертвовать свежестью охотничьих штанов, благо в запасе у меня были и другие. По крайней мере, после первого же стука в дверь, я готов был вскочить и впустить гостя в считанные минуты. К сожалению, я не привык ложиться спать в десять вечера и бесцельно провалялся до одиннадцати, размышляя, что может случиться завтра у женской гимназии.

   …Несмотря на ночную темноту, я довольно быстро добрался до Воскресенской улицы. Большая круглая луна висела над притихшим городом, помогая редким газовым фонарям. Гостиница «Централь», любезно приютившая меня, стояла на параллельной улице – Гостинской. Филёров нигде не было видно: наверное, они решили, что несчастные случаи по ночам – событие в Красноярске дикое и небывалое. Отчего-то меня не смутило, что в гимназии должно быть пусто, и, толкнув калитку, я направился ко входу в здание по дорожке с похрустывающим под ногами песком. Ещё у самых ворот моё внимание привлёк свет в нескольких окнах левого крыла; я осторожно открыл незапертую дверь главного входа и, стараясь неслышно ступать, двинулся на видимый в конце коридора свет. Меня удивило, что с той стороны доносятся какие-то музыкальные звуки: чего-чего, а их я совершенно не ожидал услышать.

   Подкравшись к двери, я понял, что она ведёт в актовый зал: прямо передо мной стояли ряды стульев, а в глубине, освещённый только лунным светом, виднелся рояль, за которым кто-то сидел. Поражённый увиденным, я совсем забыл о предосторожностях и застыл в широком проходе между стульями. За роялем сидела редкой красоты дама – брюнетка в чёрном платье, подчёркивающем ладную фигуру, однако моё внимание более всего привлекли её глубокие светло-серые глаза. Сидящая рядом с ней девочка переворачивала листки нот на пюпитре, а напротив, опершись на рояль руками, стоял бородатый господин. Девочка опустила руки, и дама заиграла, а господин, не отрываясь, смотрел на неё. Я по первым же трагическим аккордам узнал ноктюрн Шопена до-диез минор. Лунный свет придавал всей картине загадочное очарование, и вопрос «Кто это?» даже не приходил мне в голову: я был уверен, что вижу перед собой Лещиновых. Волшебно прекрасная мелодия парила над счастливой семьёй, и у меня мелькнула догадка, что во время ночных «встреч» Танечки с близкими за окном наверняка светила полная луна, – именно поэтому Авруцкий и Варвара видели в палате свечение.

   Я услышал тихие шаги и повернул голову: вдоль окон медленно шла другая девочка, и, хотя её лица не было видно, я знал, что это Танечка. Она что-то взяла с подоконника – это оказалась жёлтая уточка, подаренная мною сегодня. Танечка держала её на вытянутой руке, видимо, воображая, что та плывёт по воздуху, повинуясь музыкальным чарам.

   Вдруг какой-то предмет с тяжёлым стуком упал на пол и зашуршал. Я оглянулся и увидел бомбу, вращающуюся от распиравшей её убийственной начинки, шарообразную бомбу с человеческим лицом. Это было страшнее всего: лицо кривлялось и гримасничало в зависимости от скорости вращения снаряда, и я догадался, что это лицо принадлежит последнему из террористов. От ужаса у меня спёрло дыхание, и я не мог крикнуть, чтобы предупредить всех об опасности; мои ноги еле отрывались от пола, а бомба всё кружилась, кривлялась и приближалась к первому ряду сидений. Изо всех сил я рванулся и побежал, пытаясь догнать проклятую смерть и заслонить собою Танечку. Но бомба вдруг подпрыгнула, мерзко ухмыляясь, и глухо застучала по паркету: бам, бам, ба-дам.

   – Он здесь, – крикнул я. – Бегите!.. – и протянул руки, чтобы помешать смертоносным прыжкам. Снаряд отскочил от пола, срикошетил в ближайший стул и полетел в самый центр рояля, откуда продолжали звучать безмятежные трели ноктюрна. Помещение разрезал душераздирающий крик Танечки, заметившей наконец бомбу:

   – Не-ет! Не-е-ет!!..

   Я увидел, как бомба ломает в щепки корпус рояля, как лопаются струны, оставляя рубцы на чёрной крышке, как огонь обрушивается на людей, и как падает тяжёлый потолок…

   Очнулся я от боли в голове: оказалось, я так метался во сне, что ударился о спинку железной кровати. Пришлось намочить полотенце и приложить к большой шишке на затылке. Когда мне стало лучше, я чуть приоткрыл окно, выпил лимонаду из графина и с опаской, что ночной кошмар повторится, прилёг. В моей бедной голове шевельнулась мысль, не вещий ли это сон, означающий смертельную опасность для Танечки, но, слегка поразмыслив, я решил, что скорее злодею следует бояться прихода нового дня. Спать оставалось совсем недолго.

   Громкие бесцеремонные удары испугали меня: я не сразу сообразил, что кто-то молотит кулаком в дверь. Однако встал я довольно резво и через минуту уже лицезрел воинственные усы Петра Алексеевича.

   – Прошу простить, Михаил Иванович, – изрёк он командирским тоном, – но сию же секунду вам необходимо одеться и ехать со мной в сумасшедший дом.

   Приглашение прозвучало весьма двусмысленно, однако у меня не было охоты спорить. Несмотря на всё ещё побаливающую голову, я быстро оделся и, гремя охотничьими сапогами, слетел с гостиничной лестницы на крыльцо, у которого стояла коляска с жандармом на месте кучера и с двумя лошадьми в упряжке. Её сопровождала пара бравых конных жандармов с короткими плюмажами на шапках. Кавалькада во весь опор поскакала на Береговую улицу, и, вероятно, в ночи мы представляли собой удивительное зрелище, похожее на иллюстрацию к приключенческому роману.

   Рюмин сообщил мне, что недавно в охранное отделение телефонировал Авруцкий: в страшном возбуждении он сообщил о нападении и о нескольких жертвах, а затем отключился. Ответные звонки ничего не дали – трубку никто не снимал. Всю дорогу мы почти не разговаривали. Думаю, что Пётр Алексеевич размышлял, как преподнести начальству кровавый инцидент, а я гадал, кто же погиб в эту роковую ночь. Больше всего я боялся, что пострадала Танечка, и винил во всём себя: очевидно, что преступник, оповещённый дураком Григоровским, постарается причинить вред ребёнку, чтобы предотвратить расплату за свои грехи. Надо было потребовать, чтобы Рюмин оставил в психиатрической клинике охрану, но мы уже опоздали…