Убожество

Глава 1

Без десяти три ночи. Стрелки старых часов с рисунком бегущего по волнам паруса бесшумно передвигаются. Тикающий звук практически не раздражает слуховые рецепторы. Искусственная кожа красного дивана холодит тело.

Марина, сжавшись и ссутулившись, сидит на прогнувшемся дугой старом диване и пусто смотрит вперёд. В выключенном экране телевизора старой модели она видит себя, уставшую и жалкую, ещё державшую в себе надежду. Но осознание всего дерьма слишком сильно вбивается в стенки черепа, отрезвляя Марину. Она понимает, что её вообще не должно быть. В этом мире, где всё человеческое страдание вспенивается до пояса, нет места для надежды.

Марина так устала чувствовать одиночество. Нет, это не тогда, когда она ночью просыпается от собственного завывания, хотя это тоже одиночество. И не тогда, когда возвращается домой и всё лежит, как было буквально пару часов/дней/недель назад, хотя это тоже одиночество. И даже не тогда, когда Марина включает телевизор и приёмник одновременно для ощущения чьих-то голосов, хотя и это тоже одиночество. Для неё настоящее одиночество, когда она говорит сама с собой — и себя не понимает. И сейчас Марина шепчет в темноту, вспарывая бессмысленными словами тишину, и не понимает себя.

Она сидит, поджав замёрзшие ноги с восковой свечой в побелевших от постоянного холода руках, потому что разглядеть что-то впереди было смерти подобно. Она сидит и думает, где взять деньги, где их спрятать, чтобы он не нашёл. А потом Марина с горечью осознаёт, что она всё отдаст, нет, преподнесёт, если он попросит. Он. Чувства к этому человеку, нет, наверное, чудовищу, и жалость смешались в один острый коктейль, от которого её уже блевать тянуло. Всё это дерьмо просто разрывает остатки здравого ума на куски. Испепеляет. Господи, какая она безмозглая дура.

Марина ведь любит его. Любит, даже несмотря на обстоятельства и не до конца растоптанную гордость. А он… сейчас он врывается в её квартиру, потому что своя у него только грязь под ногтями, слишком громко хлопая деревянной дверью с кое-где облупившейся бежевой краской. Стёкла покрываются сеточкой трещин, такой же, какая у неё на левом запястье и ниже… вдоль всей руки. А руки её бледные, с синими прожилками, которые были очень похожи на иней. Её уставшее сердце в такие моменты громко бьётся о костлявые крылья ребёр, оглушая.

Лезвие создано не для вен. Хватит резать руки, это не бумага, и плевать, что они такие же белые и сухие. Прекрати, ты ведь выглядишь жалко.

— Заюш, я дома.

Влад дома. Почему он, чёрт возьми, сказал это? У него ведь нет дома. У Влада больше ничего не осталось, кроме долгов. Погряз полностью в эту хуйню, утащив с собой ещё и Марину. Она ведь слишком часто задумывается: куда бы он сейчас пошёл, если бы не Марина и её захудалая квартирка, хотя нет, даже не её, а бабки. Где бы он сейчас был, если бы не её чувства? Остался бы в том обоссанном притоне? Пошёл бы к шлюхе/очень хорошей знакомой/подруге/левой тёлке? Чёрт. На этой мысли кишки почему-то болезненно сворачиваются. Нет. Господи, нет. Влад настоящее дерьмо, но Марине он никогда не изменял.

Ты уверена?

Нет.

Она не уверена.

Грохот и глухие ругательства вырывают её из этих жалких пиздостраданий. Марина подрывается с жёсткого дивана и едва не заваливается на ослабевших босых ногах вперёд. Когда ты в последний раз нормально ела? Нормально, Кулакова, это не полстакана томатного сока и два батона с абрикосовым вареньем, потому что от большего тебя тошнит. Кажется, ты уже не видишь граней. Нет, они для тебя просто стёрты. Интересно, кем? Не догадываешься, глупая?

Немного пошатываясь на исхудавших ногах с прогрессирующим варикозом, она аккуратной поступью проходит в узкий коридор, едва замечая высокого парня, облокотившегося на дверной проём. Он пытается снять грязные рафы. Они уже давно не белые.

— Время три часа, — усталость в её сиплом голосе терзала язык.

Её невозможно было не услышать. И Влад услышал, но ему сейчас так хорошо, что как-то на всё даже похуй. И на Марину?

— Малыш, у меня сотик сел, — говорил бессвязно, тянул каждую гласную.

Влад пытается достать из кармана грязных потёртых джинсов телефон, который слишком, сука, ожидаемо для неё выскальзывает из его дрожащих мелкой дрожью пальцев и падает на пол. Тёмную комнату озаряет тускловатый свет загоревшегося экрана. Влад сдавленно засмеялся.

— Бля, котёнок, он в натуре был севшим, — а язык его заплетается, Марина едва разбирает его слова. — Хуем клянусь. Ты веришь?

Влад наклоняется, чтобы поднять упавший телефон, но его плечо соскальзывает с косяка. Он не удерживает равновесие и падает на колени с глухим стуком, а потом грузно на бок, вырывая из глотки судорожный выход и булькающий звук, отдалённо напоминающий смех. У него перед глазами всё плывёт, хотя нельзя точно сказать: ничего не было видно из-за погасшего экрана. Но глотку ощутимо сковало в боли, словно на ней сцепились чьи-то гнилые крючковатые пальцы.

А Марине от бессилия хочется лезть на стену, когда она замечает, как Влад подносит свои липкие руки к задумчивому лицу и задаётся вопросом: почему от них несёт мерзостью и тухлятиной. И снова не понимает, почему неприятный комок подкатывает к его выпирающему кадыку, когда он проводит пальцем по прозрачной жидкости с какими-то маленькими кусочками и пробует. Почему ему блевать хочется? И почему Кулакова плачет?

Стоп. Что?

Марина плачет?

Тогда почему ты, глупая, не замечаешь этого?

— Зай, ты плачешь?

В этом голосе с вибрирующей хрипотцой было столько недоумения и заботы, что Марина ломается. Ему не плевать. И этого достаточно, чтобы снова сломать хребет гордости. И сука, только не трепыхайся.

Она теперь совсем не удивляется, как в его грубом, едва не жёстоком голосе, иногда проскальзывает забота и практически неуловимая нежность. А эту слабость он постоянно пытается спрятать за холодностью и серьёзностью. Глупый, не прячь, этой дурочке ведь приятно. Она должна знать, что нужна кому-то.