Убожество

Глава 2

Марина лежит на полу в ванной и каким-то безжизненным взглядом вперивается в стену, где образовалась новая сеточка трещин.

Раз-два-три.
Затылком в плитку.
Раз-два-три.
Прокушенный язык от неожиданности.
Раз-два-три.
Едва не сотрясение.

Зато стало не так больно. А на остальное дерьмо можно и забить. Пока что.

В календаре на стене отмечен пиздец, который назывался рабочим графиком. Школа, три работы, дом. Школа, три работы, дом. И так до бесконечности, пока её не погребут в могилу в самом дешёвом гробе.

Потому что прошло уже три дня, а за это время ничего не изменилось. Ни-че-го.
От него, кстати, тоже не было вестей.

Только вот Марина уверяет себя, что ей глубоко плевать. Да, точно. Ей плевать. И её даже совсем не волнует, сдохнул ли он от передоза в канаве или жив-здоров и снова лежит объебашенным на полу в обоссанном притоне. Её правда теперь не волнует всё, что связано с ним.

(Где он ночевал?)

И она даже улыбается как-то жалко и хрипло смеётся, потому что горло нещадно саднит. Наверное, не стоило случайно засыпать на холодном полу в ванной, забыв выключить воду. Наверное, вообще не стоило пиздострадать по всему этому, потому что сейчас Марина ни от кого не зависима.

Она одна.

Она свободна.

Поэтому Марина только размазывает засохшие слёзы на впалых щеках, пытаясь встать и не грохнуться в обморок. Дура, дура, снова не поела вечером.

(И вчера тоже.)
(И позавчера.)
(И как всю эту неделю.)

Она не склонна к ожирению и худеет быстро, поэтому такими темпами через неделю она будет весить сорок. Сейчас — сорок пять. До него, как и должна была, под пятьдесят. Влад убивает её, даже когда самого рядом нет.

Ублюдок. Сука, какой же он грёбаный ублюдок.

Ты свободна.

Да, сейчас Марина одна. Только вот как этой свободой и независимостью пользоваться она не знает. Ей непривычно. Нет этих неосторожных касаний утром (после сошедшего кайфа от колёс), нет его хриплого «доброе утро, Кулакова», нет этой обжигающе-больной теплоты (когда они секундно обнимаются на прощание, а потом расходятся в разные стороны). Ничего этого не было.

Была только обжигающая разум боль.
И осознание: всё, их больше нет.

Вчерашняя ситуация была просто последней каплей. Её бабка выходила Марину, выкормила, обучила. А потом слегла. Денег нет. Проблем как говна в общаке куча. А тут ещё Мазнев, который прямым текстом сказал, что она всё равно, блять, сдохнет, потому что Кулакова — грёбаная нищенка.

Нет, не так. Потому что Влад — меркантильный мудак, который своими загребущими руками оставил её без денег. И всё.

Она сама виновата, что позволила влюбиться себе. Он её, сука, даже старше на восемь лет. Восемь! И нихуя у него нет. Ни хаты, ни работы. Ни-че-го, кроме какой-то заднеприводной развалюхи девяностого года.

Зачем такая социофобная малолетка нужна взрослому мужику? Влад ведь никогда не говорил ей, что любит её.
Никогда. Из-за денег и хаты? Только вот у неё ничего этого нет.
Хата бабкина, а зарплата только в конце месяца. Тогда что?!

Марина опускает взгляд на своё тело (когда нутро всё-таки берёт над ней верх, и она смотрит в зеркало), костлявое и с выпирающими крыльями рёбер, запятнанное синяками на плечах и запястьях от его вчерашних неаккуратных касаний (а они были очень красивы в своём странном понятии).

Живой мертвец.
Бледная, сухая, уставшая. Как помятая бумага. Может, начать резаться?
Нет, она не настолько жалкая. Ну, подумаешь, поныла немножко и поубивалась. И что? Всё пройдёт, всё наладится, всё забудется.

Так всегда.
Она дождётся.

Обязательно дождётся, а пока можно умыться трясущимися руками и попытаться напялить на себя выцветший свитер и потёртые джинсы. Ей немножко плевать на обязательную школьную форму. Все старшаки ходят как хотят, а почему и ей нельзя? Да нет, просто не в этом дело. Её полупрозрачная блузка с короткими рукавами открывала бы всё её уродливые изъяны, синяки, старые шрамы. А свитер… он защищает её. Броня. Вакуум. Скорлупа. Марина чувствует себя за ним в безопасности.

По физкультуре давно двойка, но ей плевать. Она не собирается сжиматься от насмешливых взглядов одноклассниц в свою сторону. Нет, Кулакова не была серой мышью. С ней общались даже охуеть какие шарящие в моде тёлки, потому что… она сама была когда-то такой. До него. До всего этого дерьма. Её ведь слишком хрупкие плечи не созданы для такой ноши, вы не понимаете? Она же скоро поломается и рухнет без поддержки.

— Извините за опоздание. Можно войти?

И Марина так рада, что её голос прозвучал жёстко холодно и серьёзно. Как и должен был всегда. Потому что он — учитель, а она ученица. И никаких этих соплей и недоотношений между ними.

— Почему вы опоздали, Кулакова?

И знаете, в ответ его голос звучал не менее резким и леденящим, будто так и должно быть. Да, должно. Он даже смотрит на неё нечеловечески холодно, покрывая её ресницы инеем.

Прекрасно вошли в роль, Владислав Сергеевич.

Только вот Марина тоже постепенно входит в свою (даже если где-то за грудиной начинает неприятно свербить, что упасть хочется) и не проигрывает ему в этом. Один — один.

— Пробки.

— Вы сделали домашнее задание?

— Нет, — твёрдо, но немножко тихо. Зато голос даже не дрогнул.

(Потому что все силы направлены в это).

— Почему? — и этот яд в его голосе, что Марина даже чувствует горько-мерзкий привкус в своей полости рта.

— Я приехала затемно, а свет забрали.

Какая нелепая отмазка, только вот это чистая правда. И он это знает. Поэтому смотрит на неё так едко, что прожигает её сетчатку своим режущим взглядом.