Умри ради меня

6

Я была настолько потрясена, что довольно долго просто не в силах была тронуться с места. Наконец, после того как работники кафе обрушили на меня половину своих запасов средств первой помощи, я решила, что в состоянии сама добраться до дома, и потащилась обратно, хотя ноги у меня как будто превратились в мягкую резину. Когда я подошла к дому, Мами как раз выходила наружу.
— Ох, милая моя Катя! — в ужасе воскликнула она, когда я рассказала ей о случившемся.
Уронив на землю свою любимую сумку от фирмы «Гермес», она крепко обняла меня. Потом, подхватив сумки, свою и мою, она повела меня в дом и тут же заставила лечь в постель, причем обращалась со мной так, словно я была калекой, лишившимся всех четырех конечностей, а не ее слегка поцарапанной внучкой.
— Катя, ты уверена, что тебе вполне удобно? Я могу принести еще подушек, если хочешь.
— Мами, все в порядке, в самом деле!
— А коленка все еще болит? Можно к ней что-нибудь приложить. Есть мази… а может, лучше немного приподнять ногу?
— Мами, в кафе уже вымазали на меня сто разных мазей! Всю свою аптечку истратили! Это просто царапина, честное слово!
— Ох, мое милое дитя! Подумать только, что могло случиться…
Бабушка прижала к груди мою голову и гладила по волосам до тех пор, пока внутри у меня не лопнуло что-то, и я, наконец, заплакала.
Мами сидела рядом, обнимая и утешая меня, пока я рыдала.
— Это просто потому, что я испугалась, — бормотала я сквозь слезы. — Я просто потому плачу, что испугалась…
Но на самом деле я плакала потому, что бабушка обращалась со мной точь-в-точь, как мама…
Когда домой вернулась Джорджия, я услышала, как бабушка тут же начала рассказывать ей о том, как меня «чуть-чуть не убило». Минутой позже дверь моей комнаты распахнулась и ворвалась сестра, бледная как призрак. Она молча села на край моей кровати и уставилась на меня расширенными глазами.
— Все в порядке, Джорджия. Я отделалась легкой царапиной.
— Бог мой, Кэти-Бин, а если бы с тобой что-то такое… У меня же никого не осталось, кроме тебя! Ты не забывай об этом!
— Со мной все в порядке. И впредь ничего не случится. С этого момента буду держаться подальше от разрушающихся зданий. Обещаю.
Она заставила себя улыбнуться и протянула руку, чтобы коснуться моей руки, но страх не исчез из ее глаз.
На следующий день Мами отказалась выпускать меня из дома, настояв на том, что я должна отдохнуть и «подлечить свои раны». Я повиновалась, чтобы успокоить ее, и решила половину вечера провести в ванне, с книгой. Но только тогда, когда я погрузилась в теплую воду, я поняла, как натянуты были мои нервы, потому что вдруг начала дрожать, как лист на ветру.
Да, я действительно не осознавала, как потрясло меня падение того камня, едва не угодившего мне на голову… и, лишь несколько раз добавив в ванну горячей воды, я начала понемногу успокаиваться. В конце концов я даже задремала, окруженная прозрачными облачками пара.
Когда на следующий день я проходила мимо «своего» кафе, оно было закрыто, а тротуар перед ним пересекала желтая пластиковая полицейская лента. Рабочие в ярко-синих комбинезонах устанавливали леса для строителей, которые должны были укрепить фасад. Мне нужно было искать новое местечко для чтения на открытом воздухе.
Я ощутила укол разочарования, когда поняла, что закрылось то единственное место, где у меня был шанс увидеть мою недавно возникшую привязанность. Кто знает, когда теперь мне удастся снова встретиться с Винсентом?
Мама начала водить меня по музеям уже тогда, когда я была совсем крошкой. Когда мы приезжали в Париж, она, бабушка и я отправлялись по утрам «вкусить немножко прекрасного», как говорила мама. Джорджия, которая успевала заскучать еще до того, как мы успевали подойти к первому живописному полотну, обычно предпочитала оставаться с отцом и дедом, которые сидели в каком-нибудь кафе и болтали с друзьями, деловыми партнерами и всеми, кто только оказывался рядом. Но мы, мама, Мами и я, бродили по парижским музеям и галереям.
Поэтому я была не слишком удивлена, когда несколько дней спустя на мое предложение пойти в музей Джорджия отделалась неким неопределенным ответом насчет «уже имеющихся планов».
— Джорджия, ты ведь постоянно жалуешься, что я никуда не хожу с тобой. А я тебе предлагаю кое-что интересное!
— Ну да, для меня это так же интересно, как для тебя мое приглашение пойти на гонки грузовиков. Скажи, когда придумаешь что-нибудь действительно любопытное.
И чтобы я не обиделась, Джорджия ласково сжала мою руку, прежде чем закрыть дверь своей спальни у меня перед носом. Touche.
Я в одиночестве отправилась в квартал Маре, лежащий на другом конце города от дома деда. Пройдясь по его узеньким средневековым улочкам, я, наконец, добралась до цели своего путешествия: похожего на дворец здания, в котором находился музей Пикассо.
Кроме альтернативной вселенной, предлагаемой мне книгами, вторым моим излюбленным пространством была музейная тишина. Мама говорила, что я в душе эскапистка, прячущаяся от действительности… что я предпочитаю воображаемые миры реальному. Это действительно так, я всегда могла отдалиться от окружающего меня мира и погрузиться в иной. И теперь готова была принять утешающий сеанс гипноза искусства.
Как только я прошла через гигантские двери музея Пикассо в его стерильные белые помещения, я ощутила: биение моего сердца стало замедляться. Я позволила теплу и покою музея укрыть меня, как мягкому одеялу. И как обычно, я шла и шла, пока не увидела картину, действительно захватившую мое внимание, и тогда села на скамью напротив нее.
Я позволила краскам впитаться в мою кожу. Изломанная композиция, искривленные очертания напомнили мне о том, как я чувствую себя саму изнутри, дыхание замедлилось. Остальные картины в этой комнате, охранник у двери, запах масляной краски в воздухе, даже проходящие мимо туристы слились воедино, превратившись в ровный серый фон для единственного квадрата цвета и света.
Не знаю, как долго я там сидела, пока мой ум не начал, наконец, постепенно выбираться из наведенного на себя транса, и тогда я услыхала негромкие голоса позади:
— Идем сюда. Только посмотри на краски!
Долгая пауза.
— Какие краски?
— Ну, говорили же об этом. Он переходит от яркой, дерзкой палитры, как на «Авиньонских девицах», к этой вот серо-коричневой монотонной мозаике в какие-нибудь четыре года. Какое позерство! Пабло всегда желал быть лучшим во всем, что бы он ни делал, и, как я на днях говорил Гаспару, что меня действительно выводит из себя, так это…
Я резко обернулась, желая увидеть источник этого фонтана сведений, и застыла. В каких-нибудь пятнадцати футах от меня стоял кудрявый приятель Винсента.
Сейчас, когда я увидела его вблизи, я была поражена его привлекательностью. В нем было что-то грубоватое — нечесаные грязные волосы, щетина на щеках, крупные обветренные руки, страстным жестом устремленные к картине… По виду его одежды, кое-где испачканной краской, я предположила, что он может быть художником.
Все это пронеслось в моей голове за долю секунды. А потом я уже видела только того, кто стоял рядом с ним. Юношу с угольно-черными волосами. Юношу, который поселился в темных уголках моего ума с того самого момента, когда я увидела его впервые. Винсента.
«Ну как тебя угораздило влюбиться в самого невероятного, самого недосягаемого юношу во всем Париже?» Он был слишком прекрасен и слишком отчужден, чтобы просто заметить меня. Я заставила себя отвести взгляд, наклонилась вперед и опустила голову на ладони. Но это не помогло. Образ Винсента неизгладимо впечатался в мой мозг.
И тут я поняла: то, что заставляло Винсента казаться холодным, почти опасным, на деле только разжигало мое любопытство, вместо того чтобы напугать меня. Да что со мной происходит? Я никогда прежде не интересовалась плохими парнями… это специальность Джорджии! У меня сжался желудок, когда я представила, что набираюсь храбрости и подхожу к нему, чтобы заговорить…
Но у меня не оказалось возможности испытать себя. Когда я, наконец, подняла голову, молодые люди уже исчезли. Я быстро подошла к проходу в следующий зал. Он был пуст. И тут же я чуть не выскочила из собственной шкуры, когда услышала за спиной:
— Привет, Кэти!
Винсент смотрел на меня сверху вниз, его лицо было в добрых шести дюймах надо мной. Моя ладонь сама собой взлетела вверх и прижалась к сердцу.
— Вот спасибо за сердечный приступ! — выдохнула я.
— Значит, у тебя вообще такая привычка — бросать где-нибудь сумку, чтобы завязать разговор? — Он усмехнулся и кивнул в сторону скамьи, на которой я сидела. Под ней валялась моя сумка для книг. — А не проще было бы просто подойти к парню и поздороваться с ним?
От легкой насмешки в его тоне вся моя нервозность разом улетучилась. Ее сменило яростное негодование, удивившее нас обоих.
— Конечно. Привет! — прорычала я, и мое горло сжалось от злости.
Быстро подойдя к скамье, я подхватила сумку и помчалась вон из комнаты.
— Погоди! — окликнул меня он, догоняя и стараясь приладиться к моему шагу. — Я совсем не хотел… Я имел в виду…
Я остановилась и вытаращилась на него, ожидая продолжения.
— Извини, — сказал Винсент, глубоко вздыхая. — Я, видишь ли, никогда не славился искусством остроумной беседы.
— Тогда почему бы не попытаться? — язвительно спросила я.
— Потому что. Ты… я не знаю… ты забавная…
— Забавная?! — Я отчетливо произнесла каждый слог этого слова и одарила Винсента самым презрительным из своих взглядов. Сжатые кулаки невольно поднялись до уровня бедер. — Итак, Винсент, будешь продолжать попытки оскорбить меня, или у тебя какие-то другие желания?
Винсент приложил ладонь ко лбу:
— Послушай, мне очень жаль… я просто идиот. А нельзя ли… не можем ли мы начать все с начала?
— Начать с начала что? — непонимающе спросила я.
Он чуть-чуть замялся, а потом протянул мне руку:
— Привет. Я — Винсент.
Я почувствовала, как прищуриваются мои глаза, как будто я взвешивала его искренность. Потом схватила его руку и встряхнула несколько резче, чем намеревалась.
— Я — Кэти.
— Рад познакомиться с тобой, Кэти, — смущенно произнес Винсент. Последовало молчание, секунды на четыре, в течение которых я продолжала пристально смотреть на него. — Ладно. Ты часто здесь бываешь? — неуверенно пробормотал он.
Я не выдержала и расхохоталась. Он улыбнулся с явным облегчением.
— Ну, вообще-то да. То есть я вообще не прочь поболтаться по музеям, дело не только в Пикассо.
— Поболтаться?
Винсент так хорошо говорил по-английски, что легко было забыть — это не его родной язык.
— Я хотела сказать — я люблю музеи. Очень, — пояснила я.
— А, хорошо. Понял. Ты любишь музеи вообще, но не Пикассо в особенности. Значит… ты приходишь сюда тогда, когда тебе хочется помедитировать?
Я улыбнулась, мысленно ставя ему отличную оценку за старания.
— А куда ушел твой друг? — спросила я.
— Сбежал. Юл не очень любит знакомиться с новыми людьми.
— Прелестно.
— Так ты англичанка? Или американка? — спросил Винсент, меняя тему.
— Американка.
— А та девушка, с которой я тебя видел, она…
— Сестра, — медленно протянула я. — Ты что, шпионил за мной?
— Две такие привлекательные девушки появились вдруг откуда-то… как ты думаешь, мог я это не заметить?
Волна радостного удовольствия прокатилась по моему телу от этих слов. Значит, он счел меня привлекательной. Но и Джорджию тоже, напомнила я себе. Волна растаяла.
— Слушай, в кафе при музее есть автомат, который варит эспрессо. Может, выпьем кофе, и ты мне расскажешь, что еще тебя интересует в музеях?
Он осторожно коснулся моей руки. Волна тут же снова оживилась.
Мы уселись за крошечный столик перед исходящим паром кофейным автоматом.
— Ну, поскольку я уже открыла абсолютно постороннему человеку, как меня зовут и из какой я страны, что еще он захочет узнать? — спросила я, размешивая пену в своей чашке.
— Ох, даже не знаю… размер обуви, любимый фильм, каким видом спорта занимаешься, чем тебя можно смутить… Можешь меня стукнуть, если я слишком любопытен.
Я засмеялась:
— Ну… Размер обуви — десятый, любимый фильм — «Завтрак у Тиффани», спортом не занималась и не занимаюсь, никаким и никогда, а смутить меня… ну, если все перечислять, до закрытия музея не успею.
— Вот как? И это все, чего я добился? — поддразнил он меня.
Я почувствовала, как все мои защитные механизмы ломаются от его неожиданного обаяния, от того, что он выглядел совершенно безобидным. И, поощряемая Винсентом, я рассказала ему о своей прежней жизни в Бруклине, с Джорджией и родителями. О наших каникулах в Париже, о моих друзьях, оставшихся дома, с которыми я теперь уже перестала поддерживать отношения. О моей безграничной любви к искусству и об отчаянии, охватившем меня, когда я поняла, что у меня абсолютно нет творческих способностей.
Винсент осторожно подталкивал меня дальше, и я выплеснула ему все: о любимых рок-группах, еде, фильмах, книгах, вообще обо всем на свете. И в отличие от большинства ребят моего возраста, с которыми я была знакома прежде, он, казалось, искренне интересовался каждой мелочью.
Вот только я не сказала ему о том, что мои родители погибли. Я упоминала о них в настоящем времени и сказала, что мы с сестрой перебрались к бабушке с дедушкой для того, чтобы учиться во Франции. Это не было полной ложью. Я просто хотела выглядеть как все другие девушки, обычные, которые не провели последние семь месяцев своей жизни, замкнувшись в своем горе.
Его стремительные вопросы не давали мне возможности самой о чем-нибудь спросить. Поэтому, когда мы, наконец, вышли из музея, я упрекнула его за это.
— Ладно, я перед тобой полностью раскрылась… ты знаешь обо мне даже слишком много, а вот я о тебе не знаю ничего.
— Ага, это как раз часть моего гнусного плана. — Винсент улыбнулся, а музейный сторож запер за нами дверь. — Как бы еще я мог рассчитывать на новую встречу, если бы выложил тебе все сразу, при первом же разговоре?
— Но мы не в первый раз разговариваем, — поправила его я, пытаясь не обращать внимания на то, что он, похоже, хочет назначить мне свидание.
— Верно, только в первый раз мне не удалось нечаянно тебя обидеть, — уточнил Винсент.
Мы прошли через садик при музее, в сторону сверкающих бассейнов, в которых с визгом плескались дети, радуясь тому, что в шесть часов вечера было еще достаточно жарко и солнечно.
Винсент шел, слегка ссутулившись, засунув руки в карманы. И я в первый раз почувствовала в нем легкий признак ранимости. Я тут же решила этим воспользоваться.
— Я даже не знаю, сколько тебе лет.
— Девятнадцать, — ответил он.
— А чем ты занимаешься?
— Учусь. Я студент.
— Правда? А твой друг говорил что-то насчет твоей службы в полиции. — Я не смогла удержаться и подпустила в голос сарказма.
— Что? — изумился Винсент, резко останавливаясь.
— Мы с сестрой видели, как ты спас ту девушку.
Винсент непонимающе уставился на меня.
— Ту девушку, которая прыгнула с моста Каросел во время схватки тех банд. Твой друг заставил нас уйти и сказал, что там проходит полицейская операция.
— Вот как? Он так сказал? — пробормотал Винсент, и на его лице появилось то самое жесткое выражение, которое было в тот раз, когда я впервые его увидела.
Он снова засунул руки в карманы и зашагал дальше. Мы уже подходили к станции метро. Я замедлила шаг, чтобы выиграть немного времени.
— Так ваша компания, что, агенты под прикрытием?
Я сама ни на секунду в такое не поверила, но постаралась произнести свое предположение как можно более искренне. Внезапная смена настроения Винсента заинтриговала меня:
— Что-то вроде того.
— Вроде группы спецназа?
Он не ответил.
— Но это ведь был по-настоящему храбрый поступок, кстати говоря, — настойчиво продолжила я. — То, как ты нырнул в реку. Но что та девушка делала под мостом, там, где дрались банды? — спросила я, пытаясь добраться до сути.
— Ну… пожалуй, я не могу об этом говорить, — сказал Винсент, внимательно рассматривая асфальт у себя под ногами.
— А, ну да. Конечно, — беспечно бросила я. — Просто ты выглядишь слишком молодо для полицейского.
Я не смогла удержать веселую улыбку.
— Я же тебе сказал… я студент, — возразил он, неуверенно усмехаясь в ответ.
Он, конечно, видел, что я ему не поверила.
— Да. Хорошо. Я ничего не видела. Я ничего не слышала, — театрально произнесла я.
Винсент рассмеялся, к нему вернулось хорошее настроение.
— Ну, тогда… Кэти, что ты собираешься делать в эти выходные?
— Ну… пока у меня нет особых планов, — призналась я, проклиная свои щеки за то, что они начали краснеть.
— А хочешь как-то развлечься? — спросил он с такой обаятельной улыбкой, что мое сердце забыло, что нужно биться.
Я кивнула, не в силах произнести ни слова.
Приняв мое молчание за готовность отказаться, Винсент быстро добавил:
— Знаешь, это ведь будет не то чтобы официальное свидание или что-то в этом роде. Мы можем просто побродить… можем… ну, погулять. Пройтись по Маре.
Я снова кивнула и, наконец, сумела выговорить:
— Это было бы здорово.
— Хорошо, тогда как насчет субботы? Днем. При всем честном народе. Абсолютно безопасно даже в компании парня, которого ты едва знаешь.
Он развел руки в стороны, как бы показывая, что ничего не прячет.
Я засмеялась:
— Не беспокойся. Даже если ты действительно из спецназа, я тебя не боюсь.
Но как только эти слова сорвались с моего языка, я вдруг осознала, что мне на самом деле было страшно. Ну, совсем немножко. Я снова попыталась понять, почему Винсент так действует на меня. Может быть, смерть родителей отчасти лишила меня чувства самосохранения, и я почти не ощущала грозящей мне опасности… А может быть, меня захватила та смутная аура непроницаемой отчужденности, которую он источал? Может быть, я воспринимала Винсента просто как вызов? Впрочем, каковы бы ни были причины, они действовали. Мне по-настоящему нравился этот юноша. И я хотела снова его увидеть. Хоть днем, хоть ночью, мне было все равно. Я приду.
Он вскинул одну бровь и хихикнул:
— Да не бойся ты меня. Как это… забавно.
Я тут же захохотала.
Кивнув в сторону бульвара, Винсент сказал:
— Юл, наверное, ждет меня там. Увидимся в субботу, да? Встретимся у метро дю Бак, ладно? В три.
— Суббота, в три, — подтвердила я, и Винсент повернулся и ушел.
Думаю, не будет слишком большим преувеличением, если я скажу, что на обратном пути мои ноги почти не касались земли.



Эми Плам

Отредактировано: 01.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться