Умри ради меня

10

В течение нескольких следующих недель я постоянно вспоминала все эти события, так и эдак, прокручивая их, как сломавшийся плеер. Да я и снаружи, наверное, выглядела так же. Я вставала по утрам, читала в каком-нибудь кафе, шла на первый попавшийся фильм, пыталась поддерживать разговор с Джорджией и бабушкой за ужином… Конечно, они видели, что со мной не все в порядке. Но им и в голову не приходило связать мое мрачное настроение с какими-то новыми причинами.
Каждый раз, когда Винсент врывался в мои мысли, я старалась его прогнать. Как я могла настолько ошибиться? Теперь тот факт, что он состоял в какой-то преступной организации, выглядел почти непреложным, особенно когда я вспоминала о ночи на реке. Должно быть, там шла некая война затаившихся банд, отбросов общества… «Но даже если он плохой человек, но все равно спас ту девушку», — ворчало мое сознание.
Но каким бы ни было прошлое Винсента, я не в силах была понять его отстраненность и холодность после гибели Юла под колесами поезда. Как вообще кто-либо может уйти оттуда, где только что погиб его друг, уйти ради того, чтобы самому скрыться от закона? От всего этого меня до костей пробирало холодом. В особенности потому, что я уже начинала что-то чувствовать к Винсенту.
Я вспоминала, как он поддразнивал меня в музее Пикассо. Пристальный взгляд, то, как он держал мою руку перед домом Юла. Тот покой, который я ощутила, когда он взял меня за руку в такси. Эти мгновения то и дело вспыхивали в памяти, напоминая, почему Винсент так мне понравился. Я снова и снова отгоняла их, переполняясь отвращением к самой себе из-за собственной наивности.
Наконец однажды вечером Джорджия зашла ко мне в комнату.
— Что с тобой происходит? — спросила она со своим обычным тактом.
Она уселась на ковер и бесцеремонно прислонилась спиной к бесценному комоду в стиле ампир, которым я никогда не пользовалась из страха сломать ручки ящиков.
— О чем это ты? — ответила я, избегая взгляда сестры.
— О том, черт побери, что с тобой происходит. Я твоя сестра! Я вижу, когда что-то не в порядке.
Я вообще-то и сама хотела поговорить с Джорджией, просто не знала, с чего начать. Как я могла бы рассказать ей, что тот парень, которого мы видели прыгающим с моста, на деле оказался преступником, с которым я вдруг стала встречаться… ну, то есть до того момента, когда увидела, как он удирает с места гибели своего друга, не пролив ни слезинки?
— Ладно, если не хочешь говорить, я могу просто начать угадывать, но я все равно вытащу это из тебя. Ты боишься идти в новую школу?
— Нет.
— Это из-за твоих друзей?
— Каких друзей?
— Да брось ты!
— Нет.
— Из-за мальчика?
Видимо, выражение моего лица меня выдало, потому что сестра тут же наклонилась ко мне, скрестив ноги в позе «а-ну-давай-выкладывай!».
— Кэти, почему бы не рассказать… ну, кто бы он ни был… пока дело не зашло слишком далеко?
— Ты мне не рассказываешь о своих парнях.
— Да просто потому, что их слишком много. — Джорджия рассмеялась, но тут же, вспомнив о моем мрачном настроении, добавила: — К тому же ни один из них и не стоит упоминания. Пока что.
Она выжидающе замолчала.
Мне было некуда деваться.
— Ладно… это один парень, который живет неподалеку, и мы вроде как встречались несколько раз, пока я не узнала, что он того не стоит.
— Не стоит почему? Он женат?
Я невольно хихикнула.
— Нет.
— Наркоман?
— Нет. То есть я так не думаю. Скорее он… — Я посмотрела на Джорджию, наблюдая за ее реакцией. — Скорее у него проблемы с законом. Ну, вроде как он преступник или что-то в этом роде.
— А! Да, я бы сказала — ничего тут хорошего, — задумчиво согласилась Джорджия. — Хотя мне было бы интересно познакомиться с таким.
— Джорджия! — воскликнула я, швыряя в нее подушку.
— Извини, извини. Мне не следовало так шутить. Ты права. Такой парень вряд ли годится в близкие друзья, Кэти-Бин. Но в таком случае почему бы тебе просто не похвалить себя за то, что ты вовремя спохватилась, и не поискать компанию поприличнее?
— Я просто поверить не могу, что так в нем ошиблась. Он выглядел просто идеалом. И с ним так интересно. И…
— Он хорош собой? — перебила меня сестра.
Я упала на кровать и уставилась в потолок.
— Ох, Джорджия… Он не просто хорош. Он потрясающ. Изумителен, глаз не оторвать! Но теперь это не имеет значения.
Джорджия встала и посмотрела на меня сверху вниз.
— Мне жаль, что у тебя ничего не получилось. Было бы здорово увидеть, как ты наслаждаешься компанией какого-нибудь пылкого француза. Я не хочу тебя подталкивать, но как только тебе захочется снова вернуться к жизни, вспомни, что можно хоть каждый день ходить на разные вечеринки.
— Спасибо, Джорджия, — сказала я, касаясь ее руки.
— Да я на все готова ради моей сестренки.
А потом не успели мы опомниться, как лето кончилось и пришла пора отправляться в школу.
Мы с Джорджией свободно говорили по-французски. Папа всегда говорил с нами на этом языке, к тому же мы проводили так много времени в Париже во время каникул, что французский стал для нас таким же родным, как английский. Поэтому мы могли бы пойти в старшие классы французской школы. Но французская система образования так сильно отличается от американской, что нам пришлось бы одолеть слишком много трудностей.
Американская школа в Париже — это одно из тех странных местечек, где эмигранты сбиваются вместе, защищаясь от чужого мира, и стараются делать вид, что они по-прежнему дома. Я видела в этой школе прибежище потерянных душ. Моя сестра смотрела на нее как на возможность завести побольше интернациональных друзей, к которым можно будет ездить в гости, в их родные страны, после окончания занятий. Джорджия обращалась с друзьями как с неким снаряжением, весело меняя одно на другое по мере необходимости, — не то чтобы намеренно, просто она ни к кому особо не привязывалась.
Что касается меня, то, будучи моложе, я знала, что мне предстоит провести два коротких года с этими людьми и что некоторым из них придется вернуться домой еще до того, как закончится учебный год.
В общем, едва войдя в тяжелые двери школы в первый день занятий, я прямиком отправилась в канцелярию, чтобы узнать расписание, а Джорджия сразу подошла к компании девушек, выглядевших слегка напуганными, и принялась болтать с ними так, словно знала их всю жизнь. В общем, наше положение в школе определилось в первые же пять минут.
Я не ходила в музеи с тех самых пор, как встретилась с Винсентом в музее Пикассо, и потому меня охватил легкий трепет, когда я однажды днем, после занятий в школе, подошла к Центру Помпиду. Наш учитель истории задал нам написать рефераты по каким-нибудь событиям, случившимся в Париже в двадцатом веке, и я выбрала волнения 1968 года.
Скажите «май шестьдесят восьмого», и любой француз тут же подумает о всеобщей бессрочной забастовке, парализовавшей экономику Франции. А я решила сосредоточиться на продолжавшемся неделю жестоком столкновении полицейских и студентов университета Сорбонна. Нам было предложено писать работу от первого лица, как будто мы сами участвовали в событиях. И потому вместо того, чтобы рыться в исторических монографиях, я решила просмотреть газеты тех дней, чтобы найти для себя подходящую фигуру.
Нужные мне материалы хранились в большой библиотеке, находившейся на втором и третьем этажах Центра Помпиду. Но поскольку остальные этажи занимал Национальный музей современного искусства, я предполагала объединить выполнение школьного задания со вполне заслуженным мной осмотром интересных произведений.
Устроившись в одной из библиотечных кабинок, я быстро просмотрела несколько микрофильмов о самых богатых событиями днях массовых беспорядков. Десятого мая произошли самые яростные схватки полиции и студентов. Я сделала несколько выписок, потом вернулась к заголовкам, выбирая передовицы. Трудно было представить, что такие жестокие события могли произойти совсем рядом, на другом берегу реки, в Латинском квартале, в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где я сидела.
Я сменила подборку статей. Восстание было подавлено четырнадцатого июля, в День независимости Франции. Многие студенты, а заодно и туристы, приехавшие на праздник в Париж, оказались в больницах. Я сделала еще несколько выписок, а потом вернулась к тем двум страницам, на которых были напечатаны некрологи, к которым прилагались черно-белые фотографии.
И тут я увидела…
Примерно в середине первой страницы. Это был Винсент. Волосы у него были немного длиннее, чем теперь, но в остальном он выглядел точно так, как месяц назад. Оледенев, я прочитала текст.
«Пожарный Жак Дюпон, девятнадцати лет, родившийся в Ла-Боле, в Западной Луаре, погиб во время дежурства прошлой ночью, когда участвовал в тушении пожара. Здание, судя по всему, было подожжено взбунтовавшимися студентами с помощью коктейля Молотова. Дом номер 18 по улице Champollion был охвачен огнем, когда Дюпон и его сослуживец, Терри Саймон, бросились внутрь и начали выводить и выносить жильцов, не обращая внимания на сражение, идущее рядом, в Сорбонне. Дюпон, на которого упали горящие балки, скончался по дороге в госпиталь, и его тело доставили в морг. Двенадцать горожан, в том числе четверо детей, обязаны жизнью двум героям-пожарным».
«Но это не может быть он, — подумала я. — Разве что Винсент — точная копия своего отца, он мог ведь успеть произвести на свет ребенка до гибели… — Я вернулась к некрологу. — Девятнадцать лет в шестьдесят восьмом году… в принципе возможно, теоретически…»
Путаясь в мыслях, я стала искать букву «С». Терри Саймон. И нашла. Это был тот самый мускулистый парень, который выпроводил нас с Джорджией с места драки на берегу реки. На фотографии у Терри была пышная прическа в стиле «афро», но на лице играла та же самая уверенная улыбка, которой он одарил меня на террасе кафе. Это был определенно тот же самый молодой человек. Только более сорока лет назад.
Я недоверчиво прикрыла глаза, а потом снова их открыла — чтобы прочитать заметку под портретом Терри. И прочла то же самое, что о Жаке; разница была лишь в том, что лет ему было двадцать два, а родился он в Париже.
— Не понимаю, — прошептала я, тупо нажимая на кнопку «Печать», чтобы получить копии обеих страниц с фотографиями.
Вернув диск с микрофильмами, я в полном недоумении вышла из библиотеки и немного помедлила, прежде чем ступить на эскалатор, бежавший выше, на следующий этаж. Я могла бы посидеть в музее, пока не придумала бы, что делать дальше…
Мои мысли метались в разные стороны, пока я проходила через турникеты, в гигантскую галерею с высоченными потолками, — по ее центру стояли скамьи для туристов. Усевшись, я опустила голову на руки, пытаясь привести ум в порядок.
Наконец я подняла голову. Я находилась в зале, посвященном Фернану Леже, одному из моих любимых художников начала и середины двадцатого века. Я стала рассматривать двухмерные пространства, наполненные яркими чистыми цветами и геометрическими формами, и реальность вроде как начала возвращаться на свое место. Я посмотрела в тот угол, где висела моя любимая из картин Леже: с похожими на роботов солдатами Первой мировой войны, сидящими за столом, курящими трубки и играющими в карты.
Перед картиной стоял молодой человек, спиной ко мне; он чуть наклонился, рассматривая какую-то деталь композиции. Он был среднего роста, с коротко подстриженными каштановыми волосами и в небрежной одежде. «Где я могла его видеть?» — мелькнуло у меня в голове. Возможно, это был кто-то из моей новой школы?
А потом юноша обернулся — и я в изумлении разинула рот. Человеком, стоявшим в другом конце зала, оказался Юл.



Эми Плам

Отредактировано: 01.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться