Утро нового века.

Часть вторая. Пламя на ветру. Глава 5

Андрей Михайлович вошёл в подъезд уже знакомого ему дома и поднялся на третий этаж.

Войдя в квартиру Гришки Армянина, он отметил про себя, что она выглядит вполне прилично. Чистые занавески на окнах, ковёр на полу, над столом лампа с зелёным абажуром, цветы в горшках, мягкий диван и венские стулья.

За столом сидел Гришка и чинно пил чай. В комнате стоял запах крепкого табака самосада. Иного Григорий не курил.

Рунича он встретил как всегда радушно.

– Андрей! – раскатистым басом проворчал он, обнимая гостя. – Два часа ожидаю тебя. – Он жестом указал на кожаное кресло. – Присаживайся, друг. Как дела в заведении? Наши не беспокоят?

– Нет. – Рунич уселся в кресло. – У меня игра без кляуз, и понтеров за версту вижу. Я их на дух не переношу.

– За старое ни-ни?

– Нет. Те времена давно прошли.

– Чаю?

– У меня мало времени, Гриша. Слушаю тебя.

– Тогда, Андрей, поговорим без церемоний.

Григорий достал из кармана самокрутку и закурил.

– Поразузнал я сам и через людишек своих о деле твоём. Точно, это не наши. Как я и думал – залётные.

– Давай, Гриша, ближе к делу.

– Ну, это как желаешь. Недавно объявилась группа из шести человек. Один даже на службе у попечителя учебных заведений в истопниках ходит. Извозчик среди них есть с лошадкой. В монастыре свой человек. Баба.

– Конечно, – прервал его Андрей. – Монастырь-то женский. Кто она? Имя.

– Пока не выяснил. Вначале я подумал, из бывших она. Марьяжила (1) маруха (2) клиентов и так зарабатывала на жизнь. Наверное, как-то смогла уйти от своего кота-сутенёра и спряталась в монастыре. Мои парни девок поспрашивали. Из их среды за два года шесть девок ушли. Однако их жёлтые билеты у котов остались.

– В монастыре, при постриге другое имя могут дать. Вряд ли девица, если умная, старое имя оставит.

– Поэтому трудность и возникла. Но, думаю, нашёл я её бывшего хахаля, и имя её мирское узнал. На днях в «Катране» крутили мельницу (3), и чесальщик Проказа хвалился, как разводил лоха с месяц назад и раздел его почти до ниток, а это оказался один из залётных хватов. Сорил деньгами вовсю. И расплатился с Проказой церковной вещицей. Золотым крестом с рубинами. Разговорились под водочку, тот и поведал про бабёнку свою. Матрёной звать. В Нижнем официально бордель на ней был, а настоящего хозяина Семичем кликали. Ревнивый, как зверь. Матрёшку мордовал боем. Финажки (4) у купцов щипал. Чистый паспорт купил и с полюбовницей своей в Петербург прибыл. От него-то она и сбежала. С этими ребятками где-то сошлась. И помогла кубышку монастырскую вскрыть. Сама в стороне осталась. Что скажешь?

– Как он выглядел?

— Невысокий, кряжистый. Одет, как барин. Без бороды, с усами. Глаза щурил, видать, слеповат.

– Найти бы мне его, Гриша, и потолковать.

– Сложно, но возможно. Знаю, ещё трое за ним стоят. Вот кто они, узнать бы.

– Что ж, узнай, Гриша. Достань мне их, хоть с того света!

– Есть тут одна деваха, из чистеньких (4). Судя по всему, залётный к ней интерес заимел. Андрюша, – почти нежно спросил Андрея Армянин. – рожу этому вражью потроху начистить али для тебя оставить?

– Будет упираться, отвесь ему пару затрещин. Только пару! Я твой кулак знаю.

– Не зашибу! – с довольной ухмылкой отозвался Армянин. – Прижму сукина сына. Куда он денется.

******

Как только за отцом закрывалась дверь, Арсений по-прежнему уходил к Елене.

Он читал ей наброски своей книги, а она то одобряла, то делала замечания его работе. Вместе они исправляли ошибки. В конце августа Арсений отнёс книгу в издательство, и её приняли в печать.

Из прозы, которую он переводил, Елене больше всех нравился Шобер, а из поэтов – Поль Верлен, Шарль Бодлер и Артюр Рембо.

Её выбор удивил и очень обрадовал юношу. Эти модные и скандальные поэты были и им любимы.

С каждым днём Арсений всё отчётливее понимал, насколько стала нужна ему эта девушка. От взгляда её больших глаз он чувствовал, как кружится голова и с болью замирает сердце.

Воспользовавшись очередным отсутствием отца, Арсений, удобно расположившись на софе, читал ей переводы Артюра Рембо.

Когда он умолк, Елена попросила:

– Почитай еще.

– Я только начал переводить. Мне понравилось вот это стихотворение, и его я хочу включить в сборник. Послушай.

«Тебя оставить всё же мне придётся.

Но в этот час не обрекай на муки.

И если в сердце нежность остаётся,

Не говори, прощаясь, о разлуке.

Пусть в эту ночь, пред сумрачным рассветом,

Счастливое мгновение промчится.

Когда настанет время разлучиться,

Вручи мне яд, прошу тебя об этом!

Уста к устам приблизятся, а веки,

Когда в них смерть заглянет, не сомкну я,

И так, счастливый, я усну навеки,

Твой, видя взор, лицо твоё целуя.

И сколько лет спать буду так – не знаю…

Когда ж велят с могилой распроститься,

Ты, об уснувшем друге вспоминая,

Сойдёшь с небес, поможешь пробудиться!

И, ощущая вновь прикосновенье, любимых рук,

К груди твоей прильну я.

Проснусь, подумав, что дремал мгновенье.

Твой, видя взор, лицо твоё целуя».

Он умолк.

– Замечательно! А я знаю, для кого ты эти стихи перевёл.

– Для кого?

– Для твоей возлюбленной.

– У меня нет возлюбленной.

Щёки юноши залил румянец, и он постарался увести разговор в русло литературы.