В некотором царстве...

Глава 3 Стольград

Лесная дорога вилась под копытами лошадей, уводя все дальше от ставшей за эти десять весен привычной Радомиру жизни. Впрочем, было в этом и что-то хорошее: грело понимание, что не отдал на мучения беззащитную тварь, хоть и бессловесную, но, несомненно, живую и мыслящую. Пусть идет в свой мир. Судя по всему, ее существование не закончилось. А раз так... Может, и Шолох тоже где-то еще существует? Пусть не в том облике, как он, Радомир, его знал, пусть он больше никогда не появится в мире людей, не принявших его дары, — это все же лучше, чем попросту сгореть из-за недалекости и жестокости смертных, так и не дождавшись помощи от того, кто единственный мог встать на его защиту...

На этом месте ратник свои невеселые думы решительно обрывал: представлять, что лесной хозяин до последнего ждал его и впустую надеялся, было не только непереносимо больно, но и глупо. Прежний жил, небось, столько же, сколько старейшие деревья в его лесу, и, если бы не люди, прожил бы еще столько же и даже больше. Так что если он на что и надеялся, то точно не на заступничество смертного, который так до конца и не понял, на чьей он стороне.

И все же, несмотря на ясное понимание, что помочь он ничем не мог, да и вообще сам оказался в таком положении, что впору спасать его самого, Радомир не мог не признать, что судьба Прежнего почему-то заботила его даже больше, нежели собственная. Может, потому, что с тем уже все страшное случилось, а путешествие бывшего ратника в Стольград пока больше напоминало потешную поездку? Под усиленной, впрочем, охраной.

Десятник, которого, как выяснил Радомир, звали Светлом, оказался куда более сметливым и расторопным, чем показалось ему вначале. Хоть с пленником и он, и его десятка обходились безупречно почтительно, но глаз не смыкали ни днем ни ночью. Видно, строго янт пригрозил о том, что будет, если полонного упустят. Хотя такие, как Светл, обычно служат не за страх, а за совесть, и тем лучше и ценнее от того их служба.

О своей судьбе Радомир расспрашивать не спешил. Суть понятна так или иначе, происшествие в лесу кноты видели своими глазами, а уж захотят ли донести о том янту и в каком свете выставят увиденное — узнавать не хотелось. Уж больно унизительно. Будто он трусит и хватается за любую соломинку, чтобы спастись. Страшно, конечно, было. Да и ратовать если не о спасении, так хоть об облегчении собственной участи никому не зазорно. Но выспрашивать что-то у кнотов, которым, весьма вероятно, дан приказ молчать, а тем более просить их заступиться, было невыносимо стыдно.

Его молчание, как оказалось, допекало Светла — настолько, что к вечеру третьего дня пути, на ночном привале, тот сам подошел к пленнику с разговором.

— Знаю, что не спросишь, — заговорил он, и Радомир подивился мужской решительности и воле, читавшимся на его еще почти мальчишеском лице. — Да только ни мне, ни другим со мной, неведомо, что янт тебе уготовил. Ты под его начаом ходил, сам знаешь: он своих приказов не обсуждает, а что задумал, то при себе держит.

Радомир молча кивнул, соглашаясь: судя по словам Светла, характер правителя за это время не изменился.

— Не хочу, чтобы ты зло на нас держал, мол, в неведении оставили, — продолжал между тем Светл. — Я... Я ту историю, что с тобой приключилась, только по словам старших знаю, сам-то тогда еще и близко к дружине не подходил. Но я так погляжу... Наверно, не так все и просто было с тобой. Тут и приказ, тут и совесть... И я... Я не знаю, что на твоем месте бы сделал, — тише произнес он. — Потому как присягу я приносил, а вот душу не продавал.

Радомир почувствовал, как кольнул сердце въевшийся за эти весны страх: такие слова — да в лихие уши — и быть беде. Захотелось одернуть мальчишку, по-отцовски остеречь, чтоб наперед думал, кому и чего болтает... Вот только стоящий перед ним мальчишкой не был. Он был гораздо храбрее, честнее и прозорливее, чем сам Радомир был и когда-либо будет, и цену своим словам понимал очень хорошо. Такие в поучениях не нуждаются. Только в уважении.

— Благодарствую, — бывший кнот склонил голову. — За разговор и просто... За то, что не судишь.

Светл коротко кивнул и хотел было вернуться к товарищам, как раз разжегшим костер, но Радомир удержал его, решившись вдруг на новый вопрос.

— Ты меня там, в лесу, по отцовому имени назвал... — быстро, словно опасаясь передумать, проговорил он. — Так может, знаешь...

Десятник понимающе глянул на него, лицо посуровело.

— Его уж восемь весен как схоронили, — негромко произнес он. — И до сих пор добрым словом поминают. И сам янт, и все, кто его помнят. Сильным человеком он был, прямым да честным. Все на службу положил. Ему... — он замялся. — Ему той истории с тобой в вину не ставили, мол ты — ломоть отрезанный, сам по себе... — он осекся, видимо, почувствовав, как задели Радомира его последние слова, и поспешил добавить: — Я место знаю, где его схоронили. Если вдруг янт Славобой тебе дозволит — проводить смогу.

— Ты ведь еще юнцом был, — удивился такой осведомленности Радомир. — Как запомнил?

— А я не запомнил. Я нарочно узнал, как объявили, что нам тебя сыскать надобно.

— Зачем?

Светл пожал могучими плечами.

— Ты у него один, и он у тебя один. Ты не мог о нем не спросить. А не принести вестей сыну от отца — не по-людски. Ну да ладно. Отдыхай, сейчас вечерять будем.

Он направился к костру, а Радомир долго еще не мог отвести от него потрясенного взгляда.
 

Ночь промчалась, так и не дав толком отдохнуть, а на следующий день кноты и измученный странными снами пленник прибыли в Стольград.

***
 

В город въезжали уже затемно, через специально для них приоткрытую створку ворот. Светл коротко перемолвился о чем-то с караульными, и по той поспешности, с которой их пропустили, Радомир понял, что ждет его янт с большим нетерпением. О том же говорил и шустрый мальчишка, зайцем выскочивший из караульной и очертя голову помчавшийся по темным городским улочкам — нарочный, понесший весть в янтовый сруб. Радомир заметил, как потемнело при виде гонца лицо Светла. И то верно: дело ли — о его заслугах мелкий пустозвон вперед него доложит. Однако дисциплина вскоре одержала верх, и лицо молодого десятника вновь стало спокойным и сосредоточенным.